Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

мягких советов матери следить за своим здоровьем. Елизавета по-прежнему искала одобрения матери, а Екатерина была благодарна, что дочь вообще выжила. Елизавета еще выздоравливала, когда Филипп одобрил ее встречу с Екатериной в Байонне. В некотором смысле, он рассматривал эту поездку как подарок обеим женщинам. Филипп понимал, как сильно горевала бы Екатерина, да и он сам, если бы они потеряли Елизавету. И когда в конце путешествия Екатерина написала Филиппу, как хорошо выглядит ее дочь, она благодарила его за спасение жизни Елизаветы.

После возвращения Елизаветы из Байонны в середине лета 1565 года королевская чета еще раз сосредоточилась на производстве наследника. В декабре 1565 года Елизавета смогла с уверенностью утверждать, что снова беременна на сроке примерно три месяца. Что помогло? Елизавета приписывала успех святому Евгению. Как она рассказала послу Фуркево, они с Филиппом в ноябре ездили к мощам святого Евгения – покровителя страждущих семейств – когда их перевозили из Мадрида в Алькалу-де-Энарес. Когда похоронная повозка с телом святого проезжала мимо нее, Елизавета поклялась «назвать его именем первый плод, который Господь пошлет ей». В тот день она попросила своих докторов сделать ей ванну, а вечером они с Филиппом легли в постель вместе. Святой Евгений, верила она, услышал ее молитвы.

Несмотря на все недомогания Елизаветы, беременность протекала хорошо. Третий месяц прошел без неприятностей, потом четвертый и пятый. Екатерина снова сидела как на иголках. Фуркево доложил, что Елизавета «три или четыре раза» чувствовала, как ребенок толкается, а по внешнему виду королевы графиня Уренья определила, что Елизавета носит мальчика. Филипп с каждым месяцем становился внимательнее, проводил с ней два часа каждый день после обеда. «Все королевство в экстазе, от самого великого подданного до самого незначительного», – писал Фуркево, и даже строки его письма подпрыгивали от волнения. Если Елизавета верно предположила дату зачатия, то ребенок должен был появиться на свет в августе[668].

Только два обстоятельства охлаждали бурный восторг Екатерины. Первое – Елизавета явно не желала видеть свою мать в родильной комнате. Екатерина снова предложила отправить в Испанию надежную французскую акушерку. Филипп, который с приближением родов начал сильно нервничать, похоже, склонялся к тому, чтобы согласиться, но Елизавета отказалась, утверждая, что у нее уже есть «очень опытная испанская женщина для таких дел». Фуркево продолжал настаивать, однако Елизавета не поддалась, обещая, что Екатерина получит известие, как только ребенок родится. Возражала она и против того, чтобы на роды приехал ее брат Генрих, теперь герцог Анжуйский. Испанцы не доверяют иностранцам, объясняла она, подбирая предлог. Они не захотят, чтобы Генрих вмешивался. Однако по настоянию Екатерины Генрих все-таки поехал[669].

Екатерина не хотела называть Елизавете реальные причины, по которым она отправила Генриха в Испанию. В мае 1566 года, когда Елизавета была на шестом месяце, герцог Альба попросил ее проверить и подписать завещание. Такая просьба встревожила Екатерину. Что это означало? С одной стороны, она беспокоилась, что Филипп убеждает Елизавету завещать ее личное приданое (бесконечные возы сокровищ, доставленные через Пиренеи в 1560 году) габсбургским наследникам, а не возвращать все во Францию. К отчаянию Екатерины, Елизавета не раскрыла содержание своего завещания, несмотря на неоднократные намеки Фуркево. Отговорки дочери огорчали королеву-мать, и она хотела, чтобы Генрих присутствовал на месте, чтобы отстаивать интересы Франции, если случится худшее.

В то же время мысль, что Елизавета может умереть в родах, наполняла Екатерину ужасом. Завещание казалось плохим предзнаменованием. Может быть, дочь больна? Елизавета поспешила успокоить мать. Составление завещания – просто испанская традиция для всех беременных женщин. Однако воспоминания о том, что Елизавета всего два года назад находилась на грани смерти, пугали Екатерину. «Если это традиция страны [писать завещание], нам не следует так беспокоиться, – написала она Фуркево. – Выясните, так ли это, и сообщите мне, как только узнаете. Между тем, делайте все, что в ваших силах, чтобы ободрить ее, чтобы она смогла вынести Божью волю с большей силой и верой в Нашего Господа». Время Елизаветы приближалось; и матери, и дочери теперь требовалось мужество. «При каждой возможности, разумеется, шлите мне известия о ее состоянии», – добавила Екатерина. Она не могла не волноваться[670].

В начале апреля, когда шел шестой месяц беременности Елизаветы, Екатерине нанес визит посол Марии Стюарт во Франции, архиепископ Глазго. Всего несколько дней назад Екатерина и Карл IX узнали от французского посла в Лондоне о зверском убийстве секретаря Марии – итальянца Давида Риччо. Теперь епископ пришел изложить версию событий шотландской королевы[671].

9 марта Мария устроила небольшой ужин в верхних личных апартаментах Холирудского дворца. Незадолго до того она болела, поэтому гостей было немного. Когда они сидели за столом, сотни вооруженных солдат под предводительством протестантских лордов Рутвена и Мортона захватили дворец. Ворвавшись в ее комнаты, они схватили Риччо, втащили его в зал, где находилась Мария, и забили до смерти практически у ног королевы. Пятьдесят шесть колотых ран, доложил мрачный посол, нанесли «кинжалами и шпагами».

Это убийство оказалось лишь началом продолжительного ужаса. Мятежники два дня держали Марию пленницей в ее комнатах, постоянно ей угрожая. Наконец с помощью лояльных лордов Ботвелла и Хантли ей удалось бежать в Данбарский замок. Пробыв в Данбаре пять дней, она вернулась в Эдинбург «в хорошем сопровождении наших подданных», и после ее спасения мятежники бежали на юг. Порядок был восстановлен. Мария намеревалась преследовать беглецов «со всей суровостью», конфисковала их «деньги, силы и дома… их товары и имущество».

Переворот планировался на дни перед заседанием парламента, назначенного для суда над мятежниками Рейда преследования, объяснил архиепископ Глазго. Меры для «восстановления старой веры» тоже стояли на повестке дня. Таким образом, весь заговор являлся актом государственной измены со стороны лордов-еретиков.

Архиепископ узнал обо всем этом из письма Марии Стюарт от 2 апреля, таково было ее официальное описание кризиса. Королева распорядилась, чтобы он предвосхитил «слухи», которые уже могли распространяться при королевском дворе Франции[672]. Для Екатерины содержание этого письма, должно быть, звучало более странно, чем любая фантазия. Однако не убийство оказалось самой ужасной частью истории. Как пришлось с неловкостью признать архиепископу, попытка переворота произошла по наущению самого короля шотландцев.

Дарнли согласился вернуть домой из Англии лорда Джеймса и мятежников Рейда преследования, восстановив их титулы и владения, а кроме того – поддержать в королевстве протестантскую веру. В ответ мятежники согласились предоставить Дарнли право на Супружескую корону, таким образом сделав его истинным королем Шотландии. Мария допускала, что заговорщики планировали убить ее и ее неродившегося ребенка. Когда Дарнли понял, что лорды не собираются соблюдать соглашение, он во всем признался Марии. Молодой человек глупо поверил обещаниям мятежников, «мы полагаем» – как сформулировала Мария