Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

жизнь их ребенка. Король мгновенно пришел в ярость. «Вперед! – закричал он. – Ради Бога, поторопись! Если этот ребенок умрет, мы можем иметь других». Однако в конце концов королева была не в состоянии скакать верхом и попросила его ехать дальше одному и позаботиться о себе. Он так и сделал, абсолютно не заботясь о ней»[681].

Она осыпала Дарнли исключительными щедротами и уважением, подняв его до статуса монарха – а он все равно предал ее. В последующие месяцы Мария несколько раз возвращалась к этому предательству, как будто не могла понять его неблагодарности. Если она раскаивалась, то никогда не показывала этого. Тем не менее, чувство вины, скорее всего, терзало ее. Никто не заставлял Марию выходить замуж за Дарнли. Она сама по глупости выбрала его. «Такую награду получила эта несчастная принцесса за то, что отдала свое королевство и себя этому королю, – писал венецианский посол Марк Антонио Барбаро, – и предпочла его многим могущественным принцам, искавшим ее руки как одной из самых красивых женщин в Европе»[682].

Ребенком Мария бежала от иностранного врага во время «грубых ухаживаний». Теперь враг был привязан к ней брачной клятвой. Она не могла убежать от него, и тем сильнее она его боялась – этот факт Мария была не в состоянии признать ни в одном из писем иностранным монархам. Ни одно дипломатическое письмо не могло в полной мере передать ужас этого многодневного испытания, ее изнеможение и постоянную боль. Мария, ослабленная и беременная, с большим животом и ноющими суставами, мучилась болью в костях.

Однако одному монарху она кратко описала этот опыт. 4 апреля Мария написала Елизавете Тюдор, женщине одного с ней пола и статуса, которая никогда не знала тягот супружества и беременности. Поблагодарив Елизавету за доброту после заговора, Мария попросила о политическом одолжении королевы королеве[683]. Мария Стюарт молила Елизавету перекрыть границы из уважения к их «прежней дружбе» и арестовать шотландских мятежников, которые бежали в Англию. В свою очередь, Мария приглашала Елизавету стать крестной матерью, если «я благополучно переживу этот июль» – месяц, когда родится ее ребенок.

Затем в конце письма Мария добавила: «Пожалуйста, простите, если мой почерк неразборчив, поскольку я так беременна, уже на седьмом месяце, что не могу нагнуться, а то, что я в состоянии делать, доставляет мне сильную боль». То была маленькая трещина в самообладании Марии – она просила Елизавету о сострадании. Однако в своих муках Мария, по сути, была одинока, умоляя Елизавету о понимании, чего английская королева никогда по-настоящему не могла сделать[684].

5. Рождение принцев

Шотландия и Испания, 1566–1567

Мария верила в мировой порядок и четкую иерархию. «Господь велит подданным повиноваться своим правителям», – чопорно объявила она Ноксу при первой же встрече. Ее расчет был незатейлив и прост: первым всегда стоит Бог, затем монарх, потом шотландские лорды, ее подданные. Разве вельможи не должны безоговорочно почитать ее, какова бы ни была ее воля? В ее понимании положение вещей было таково. Это было совершенно детское, эмоциональное мировоззрение, пережиток избалованности в детстве и, вероятно, неверное понимание отношения шотландцев и французов к королевской власти: по мнению Марии, она королева, а значит, должна получать все, чего желает. Рэндольф отметил эту грань ее характера, одновременно деспотическую и по-детски наивную, хотя английский посол считал, что эта черта присуща женскому полу. «Она женщина, – сказал он, – и хочет, чтобы все было так, как она пожелала»[685].

Собственная королева Рэндольфа Елизавета Тюдор, хотя и женщина, не проявляла подобной наивности. Елизавета считала, что ее пребывание на троне зависит от нескончаемых переговоров с подданными. Она изобрела собственную стратегию, чтобы держать их в узде. Ее неоднократные обещания английскому парламенту когда-нибудь выйти замуж – может быть – создавали видимость того, что подобное решение действительно возможно. Обычно она не говорила ни да ни нет: этого было достаточно, чтобы сдержать нетерпение ее знати, пока она определяется по поводу супружества. Ожидание замужества и рождения ребенка, уклонение от назначения наследника отвлекали ее вельмож от дальнейших шагов. Елизавета оставалась, как она желала, в центре, как вечно восходящее солнце на горизонте.

Екатерина Медичи тоже осознавала, что знать французского королевства «любит ее только на словах»[686]. Их лояльность зависит от обстоятельств, и чем скорее она это поймет, тем быстрее сможет получить то, что ей нужно. Она могла купить их преданность на время (как она сделала с королем Наварры), но работа никогда не заканчивалась – ненасытные волки постоянно требовали пищи. Елизавета Валуа тоже усваивала эти знания: когда она потеряла мадам де Клермон из уважения к графине Уренья, она поняла, что иной раз монарх должен уступать влиятельным вельможам, включая женщин, чтобы они не доставляли неприятностей. Обретение короны было делом рождения или супружества. Удержание высшей власти требовало усердной работы и тактических уступок.

Мария Стюарт отвергала эту точку зрения каждой частицей своего существа. «Господь избрал королей и приказал людям повиноваться им, – написала она в начале 1566 года. – А короли определяют принцев и дворян, чтобы те им помогали, а не вредили»[687]. Воспитанная во Франции, где коронация была практически таинством, и королей помазывали святым миром, Мария нежилась в представлении, что монархи избраны Богом, как будто королевская власть – неотъемлемая часть ее плоти, крови и души. Разве этот порядок не установлен Богом? Разве это не дается по рождению? Как юная королева-консорт Франции, она не была свидетелем закулисных дел, необходимых для поддержания королевской власти, сложных маневров, скрывавшихся за внешними атрибутами, ритуалами и церемониями.

Кроме того, подавленная требованиями своих лордов, Мария, возможно, от отчаяния оставалась верной идее, что повиновение подданных – богоданное право. Чем другим она должна была их удерживать? Она пробовала завоевать лояльность своих вельмож уступками и подарками, осыпая их наградами, поместьями, титулами и деньгами. Она обещала поддерживать в королевстве протестантство; она потакала ереси своих подданных; она разрешила их кирху. Она пожаловала своему незаконнорожденному брату лорду Джеймсу звание пэра, еще в 1562 году сделала его графом Морей и обращалась к нему за советом. И все равно лорды предали ее, как предал Дарнли. Мария считала, что таковы все вельможи. Ты награждаешь их, а они, как жадные дети, всегда хотят еще и еще.

К такому выводу Мария пришла в записке без даты, набросанной на клочке бумаги, вероятно, примерно в те дни, когда убили Риччо. Это любопытный документ. Сохранился только фрагмент из «ненужных бумаг, написанных собственной рукой королевы шотландцев»[688]. На таких листках Мария