Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

на нас. Враги нашей веры многочисленны», – писал секретарь Марии на хорошей латыни. Враги, утверждала Мария, могущественны и коварны, и до сих пор они препятствуют всем усилиям вернуть Шотландию к прежней вере[645].

Мария не видела необходимости называть имена. Все, конечно, знали, что лорд Джеймс и его протестантские союзники подняли мятеж уже через несколько дней после бракосочетания королевы. Поскольку армии мятежников и короны преследовали друг друга по всей территории шотландского королевства, но так и не встретились, противостояние получило название «The Chaseabout Raid» (Рейд преследования). Дело продолжалось до октября. Несмотря на то, что не произошло ни единого сражения, мятеж показал существенные силы мятежников.

В разгар конфликта, в сентябре, Мария обратилась к Франции за помощью, угрожая отдаться «в руки другого государя», если король Карл и королева Екатерина оставят ее в столь опасной ситуации. Одновременно она писала этому «другому государю», добиваясь солдат или, на худой конец, денег. «В Шотландии произошли события, которые приведут к полному уничтожению католиков и утверждению этих грешных [религиозных] заблуждений, – писала она Филиппу II Испанскому. – Мы оказываем сопротивление, хотя король мой супруг и я рискуем потерять нашу корону» и «права, которые принадлежат нам в других местах, если не получим поддержки одного из великих королей Христианского мира»[646].

Ее мольбы достигли цели. Филипп II желал войны с еретиками и выделил 20 000 золотых крон, которые, увы, так и не попали в Шотландию[647]. Екатерина, полагая, что компромисс всегда предпочтителен, когда слабые женщины и дети вынуждены иметь дело с могущественными протестантскими лордами, выступала за дипломатические усилия. Она отправила посла, который действительно появился в Шотландии вместе с твердым предостережением Екатерины, что война «угрожает подвергнуть опасности все королевство [Марии]». Монсеньор де Мовиссьер нашел Марию непоколебимой, нацеленной сокрушить своих врагов любой ценой, не желающей прислушиваться к доводам рассудка. «Ее Величество… скорее откажется от скипетра и короны, чем пойдет на переговоры с теми, кто по природе ее подданные, но не верят в нее и, что еще хуже, не чувствуют благодарности за богатство и почести, которыми Ее Величество их наградила», – сообщал он[648].

Осуждая упрямство шотландской королевы, королева-мать отправила Мовиссьера в Англию, выяснить, не окажется ли Елизавета Тюдор более гибким человеком. Она беспокоилась, что Мария будет преследовать своего сводного брата до победного конца, а английская королева, которая тоже отнеслась с презрением к браку Марии с Дарнли, всеми силами поддержит лорда Джеймса. Прежде всего Екатерина хотела избежать войны. Увязнув в собственных внутренних противоречиях, Франция не могла себе позволить помогать Шотландии, и кроме того, королева-мать все еще пыталась продолжить переговоры о браке Карла IX и королевы Елизаветы.

Несмотря на потерю испанского золота и нежелание бывшей свекрови оказывать реальную помощь, Мария Стюарт в некоторой степени достигла своей цели. В октябре лорд Джеймс и другие мятежники бежали в Англию, где попросили убежища у Елизаветы Тюдор. Из уважения к своей сестре шотландской королеве и французским призывам к миру, королева Елизавета заставила коленопреклоненного лорда Джеймса выслушать продолжительный выговор на французском языке об опасности мятежа и непокорства подданных. Однако затем из уважения к единоверцам она все же предоставила мятежникам убежище[649].

Как написала Мария Стюарт папе Пию V в январе, лорд Джеймс и его сторонники по-прежнему ждут своего часа в Англии. Двуличие лорда Джеймса особенно ранило Марию. Она рассчитывала, что он как никто другой поможет установить отношения с Англией и защитит ее от нападок таких людей, как Джон Нокс. Как-никак они были родственниками, соединенными кровной связью – такую связь взращенная де Гизами Мария считала неразрывной. Теперь она желала только отмщения. Она конфисковала имения мятежников и лишила их всех титулов. Кроме того, она вызвала их в шотландский парламент 12 марта. Там они должны были не только узнать о лишении гражданских прав и конфискации имущества, но и ответить на обвинения в государственной измене.

Мария заверяла Пия в том, что не все потеряно. «Дела еще не достигли того уровня зла, который не позволил бы нам надеяться на восстановление, полагаясь на ваши советы и помощь, которым мы… обязаны следовать». На том же заседании парламента, назначенном на март, Мария планировала внести законы о восстановлении в шотландском королевстве старой веры. Она не сомневалась, что при поддержке папы римского одержит победу.

Была и еще одна причина надеяться на победный исход, хотя Мария Стюарт осмотрительно воздержалась упоминать о ней Святому отцу: королева была на шестом месяце беременности. Мария находила утешение в ожидании ребенка: как она говорила Рэндольфу в день своей свадьбы, ей не хотелось оставлять свое королевство «без наследника». В этом состоял ее первый долг в качестве королевы и цель замужества[650]. Возможно, рождение наследника сгладит раскол между ее подданными. Фрейлины ослабили ей шнуровку. Мария молилась о сыне[651].

Если бракосочетание снова усилило ее католическое рвение, то беременность укрепила решимость. Январское послание Марии Пию исполнено набожности. Тем не менее, Мария показывает себя и как молодая женщина, которая на первое место всегда ставит собственные интересы. «Получив то, о чем [мой посланник] просит (или скорее то, о чем мы просим через него), – написала она в конце письма, – мы будем иметь причину больше, чем когда-либо, быть преданными Папскому престолу». О набожности, конечно, не следовало забывать, чтобы добиться своего. «Которому, однако, мы всегда были преданы всей душой», – поспешила она добавить, исправляя ошибку. Далее для надежности: «Да сохранит Господь Ваше Святейшество для нас и всего Христианского мира!» И наконец, собственной рукой: «Мария, королева. Самая преданная дочь Его Святейшества».

Мария подписала письмо папе римскому одна, не пригласив Дарнли добавить свою подпись. Это было заметным отличием от того, что происходило несколько месяцев назад, когда Мария предоставила Дарнли «всю волю править и направлять», как с раздражением отметил Рэндольф, словно она консорт, а он правящий король[652]. К декабрю 1565 года, всего через пять месяцев, чувства Марии к супругу заметно охладели.

Секретари Марии убрали имя Дарнли из документов, монету «Henricus et Maria» отозвали, и хотя все обычно обращались «король и королева, Его и Ее Величества», теперь все называли Дарнли просто «супруг королевы»[653]. «Я никогда не видел такого множества изменений в правительстве, как теперь», – написал удивленный Рэндольф в Рождество 1565 года. Пара то и дело ссорилась по любому поводу («милые бранятся», – ошибочно предположил Рэндольф)[654].

Маска спала. Возражения, которые высказывали вельможи даже перед самой свадьбой, оказались прискорбно справедливыми. Должно быть, это уязвляло Марию не меньше, чем отвратительное поведение Дарнли. Многообещающий юноша, за которого, как полагала Мария, она