Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

что я увидел». Рэндольф привык видеть Марию сидящей в зале Совета за рукоделием; он не знал, что она способна на применение силы[621]. Миловидная королева таила в себе больше, чем он ожидал: беспощадность и, возмжно, некоторое непостоянство.

Мария подтвердила свою верховную власть и доказала, что она не потерпит даже намека на бунт, даже от единоверца-католика. Мария радовалась подтверждению своей силы. Однако Елизавета Тюдор вскоре заставила ее сосредоточиться. Когда Мария вернулась в Эдинбург в октябре, ее ожидало письмо, написанное собственной рукой английской королевы. Елизавета пространно объясняла, почему отложила их встречу. Она описала злодеяния французов, «погребения в воде», «четвертования», «удушения беременных женщин» с рыдающими детьми на руках. Все знали, что одной из причин были гнусные деяния герцога де Гиза в Васси. «На что надеяться гостям, когда в доме столько жестокости?» – вопрошала Елизавета. Какая дружба может расцветать между хозяевами, если слуги воюют?[622]

Сомнения английской королевы держались долго. Не имело значения, насколько часто Мария клялась в сестринских и дружеских чувствах – Елизавета оставалась предельно осторожной. Несмотря на обещания отложить встречу только на год, Елизавета так никогда и не выполнила его. Мария еще несколько раз пыталась организовать переговоры, но Елизавета упрямо не соглашалась на встречу. С каждым отказом Мария остро ощущала собственное бессилие.

Там, где Мария Стюарт потерпела поражение, Екатерина Медичи старалась преуспеть. Надеясь, что ее собственная поездка по Франции добавит необходимых чувств для предполагаемой встречи с Филиппом II, она, тем не менее, подстраховалась на случай, если он окажется упрямым.

Зимой 1565 года, еще находясь в поездке, Екатерина заключила осторожный союз с Елизаветой Тюдор. Враждебность между Англией и Францией смягчилась годом раньше, когда Елизавета подписала мирный договор в Труа, отказавшись от английских прав на порт Кале в обмен на выплату 120 000 французских крон. Поскольку Екатерина в политике никогда долго не держала зла, она прекратила открытую поддержку Конде и французских реформистов во время Религиозных войн 1562–1563 годов. Теперь, в феврале 1565 года, королева-мать сделала Елизавете, 32 лет, предложение о браке с королем Карлом 14 лет.

Это был случай, когда «враг нашего врага может стать нашим другом» – или даже другом нашей семьи. Однако кто был врагом? Испанский посол Де Квадра предполагал, что обе королевы старались выбить из колеи Марию Стюарт[623]. Однако если Елизавета думала о Марии, то главной целью Екатерины был сам Филипп II. Если бы Филипп отказался встречаться с ней или выставил слишком много требований, Екатерина будет не против развернуться к протестантам, таким как Елизавета Тюдор: таково было послание, заключавшееся в предложении брака. Если семейные связи не могут поколебать Филиппа, то, возможно, сработает принуждение.

Филипп в Мадриде не имел желания встречаться с Екатериной. Больше того, эта идея вызывала у него настоящий ужас. Встреча с Екатериной могла дать миру знак, что он молчаливо одобряет ересь во Франции. Не желал Филипп встречаться и с французскими еретиками, которые, несомненно, будут среди сопровождающих королеву вельмож.

Тем не менее пять лет непрестанных настойчивых просьб о встрече утомили Филиппа. Было предельно ясно, что Екатерина никогда не прекратит их. Кроме того, Руй Гомес тактично убеждал испанского короля поддерживать союз с Францией, требуя при этом начать гонения на ересь, которые он сам с такой готовностью использовал. Филипп также хотел, чтобы Екатерина приняла декреты, выдвинутые Тридентским собором в 1563 году, пересматривающие некоторые догматы Католической церкви ради привлечения обратно отбившихся душ. Однако Собор не уступил ни пяди в отношении мессы, однозначно заявив, что Христос пребывает в освященном хлебе и вине причастия. Папский престол потребовал принятия этих декретов всеми католическими королевствами. Екатерина воздерживалась от этого.

Филипп согласился встретиться на полпути. Не желая радовать королеву-мать личной встречей, Филипп отправил ей свои извинения. Однако зная, насколько жаждали свидания мать и дочь, он решил проявить великодушие: «Чтобы удовлетворить их взаимное желание, я ответил Христианнейшей королеве, что рад отправить королеву, мою жену, встретиться с ней в Фуэнтеррабии»[624]. Испанский король предупредил, что приезд Елизаветы зависит от выполнения определенных условий. В случае присутствия французских еретиков Елизавета откажется от встречи. «Я откажу ей в разрешении, – писал Филипп, – да она и сама не захочет этого».

Екатерина возражала, опасаясь, что протестанты посчитают такое исключение оскорбительным, что впоследствии повредит хрупкому миру во Франции. Как она объяснила Филиппу, принц де Конде в особенности надеялся засвидетельствовать свое почтение королеве Испании. Однако Филипп твердо стоял на своем, и королева-мать была вынуждена исключить из королевского турне принца де Конде и Жанну д’Альбре, королеву Наварры[625].

Филипп приказал своим представителям при иностранных королевских дворах смягчить сомнения протестантов: если у кого-то появятся подозрения, то они должны были объяснить, что предстоящее воссоединение – «лишь семейная встреча ближайших родственников»[626].

Через несколько недель после отъезда Елизаветы Валуа из Мадрида в Байонну Филипп передумал. По дипломатическим каналам ему стало известно, что Карл запланировал в Байонне встречу с послом Турции – старого врага Габсбургов; Екатерина, похоже, вознамерилась показать Филиппу, что он далеко не единственный ее союзник. Последует ли Елизавета жесткой политике с матерью? Вслед за королевой Филипп отправил герцога Альбу. На всякий случай.

Городок Ирун, приютившийся на испанской границе, где река Бидасоа встречается с морем, в июне радушно принял Елизавету Валуа с небольшой свитой. Путь королевы занял два месяца, и тщательно рассчитанный маршрут пришлось изменить. Вспышка чумы в Бургосе заставила Елизавету повернуть на северо-восток, в Сорию. Запланированный в Бургосе банкет остался нетронутым к большому сожалению горожан. По счастью кортеж потерял только четыре дня.

На подъезде к Ируну Елизавета наконец встретилась со своим младшим братом – герцогом Орлеанским, недавно получившим имя Генрих. Он прибыл 9 июня. В роскошных красных одеяниях он скакал впереди сотни солдат. Генриху было девять лет, когда он в последний раз виделся с Елизаветой, теперь же – почти четырнадцать. «Монсеньор, я встретил нашу сестру королеву, и мы веселимся», – написал он Карлу тем вечером. Семейное сходство было несомненным. «Она и правда очень похожа на тебя», – писал Генрих[627].

Она действительно была похожа на Карла, но теперь в ней появилось нечто испанское, и не только в одежде. Брантом, обладавший сверхъестественной способностью посещать молодых королев, когда они переезжали из одного королевства в другое, прибыл в Испанию в качестве французского посла за несколько месяцев до того, как она отправилась на границу, и присоединился к ее свите. Елизавета завораживала Брантома. Он видел в ней сочетание разнородных качеств, грацию, в которой «соединялось испанское с французским, торжественность с мягкостью». Испанским языком она теперь владела так же свободно, как и французским. Родной язык оставался для бесед с ее французскими фрейлинами