Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

судах и слушая, как его канцлер Мишель де Лопиталь выговаривает упрямым судьям, по-прежнему отказывающимся признавать эдикты, обещавшие мир. Он приветствовал сельских жителей, толпами собиравшихся вокруг него, чтобы получить исцеляющее прикосновение[616]; по примеру матери становился крестным отцом (крестили только девочек, и оказалось, что невероятное множество младенцев получало имя «Шарлотта Екатерина»). Королева-мать оттачивала и без того великолепные организаторские, управленческие и дипломатические навыки, отвечая на жалобы и протестантов, и католиков. Разумеется, она везла с собой секретарей. Пусть она находилась далеко от Парижа, переписка не прекращалась ни на день[617].

Помимо работы в королевской поездке было и немало развлечений, моментов исключительной радости. Особенно трогательными стали несколько дней в начале путешествия в городе Бар-ле-Дюк провинции Шампань. Там Екатерина величественно принимала крестины своего первого внука, сына ее дочери Клод. Юные Карл и его младший брат герцог Орлеанский радовались возможности объедаться на бесконечных банкетах и приветствовать своих фаворитов на многочисленных рыцарских турнирах. Карл тоже хотел участвовать в турнирах, но его мать не могла позволить этого. С того горького дня в июле 1559 года, который забрал жизнь Генриха II, рыцарские поединки пугали Екатерину. Даже course de bagues (вариант имитации турнира), задачей в котором было надеть на шпагу кольца, подвешенные к столбу, казался ей опасным. Несмотря на то, что король прекрасно держался в седле, сердитому Карлу пришлось удовлетвориться пешим поединком на затупленном оружии. Его оскорбляло, что мать нянчится с ним так же, как с его младшим братом[618].

Екатерина задумала встречу с Филиппом II в первые месяцы путешествия. Она мечтала лично встретиться с испанским королем с момента его свадьбы с Елизаветой в 1559 году. Тем или иным образом Филипп всегда находил способ избежать встречи с Екатериной. Однако теперь, когда она находилась так близко к южной границе, у него было меньше шансов увильнуть. Почему бы не встретиться, предложила Екатерина своему испанскому зятю, где-нибудь у Фуэнтеррабии, Сен-Жан-де-Люза или Байонны? Это будет прекрасная возможность взять с собой супругу.

Чтобы еще больше заинтересовать Филиппа, Екатерина решила перекрестить двух своих младших сыновей в честь королей, которыми восторгалась больше остальных. В весенний день в Тулузе в 1565 году, в середине поездки, герцог Орлеанский, Александр-Эдуард, стал Генрихом в честь своего отца. Кроме того, Екатерина объявила, что ее самый младший сын Эркюль станет Франциском в честь покойного старшего брата и деда. Екатерина предполагала, что король Филипп может посчитает имя «Александр» слишком напоминающим о греческой мифологии, «Эдуард» – слишком английским и протестантским, а «Эркюль» – и вовсе языческим. Новые имена вызывали воспоминания о доблестных французских католических королях, и Екатерина была уверена, что они не могут никого оскорбить[619].

Предполагаемую встречу Екатерины с Филиппом едва ли можно назвать свежей идеей. Монархи устраивали личные встречи друг с другом и раньше, их соперничество официально откладывалось на несколько недель. Наилучшим местом для таких встреч считались границы между государствами. Встреча на границе означала, что ни один из монархов не имеет преимущества, находясь у себя дома. К тому же в приграничных районах меньше ощущается присутствие королевской власти, исходящей из столицы королевства. Это делает земли близ границ нестабильными и опасными: неслучайно король Генрих VIII Английский боялся восстания в северных землях, граничащих с Шотландией. Эти земли демонстративно оставались католическими перед лицом новой Англиканской церкви. Точно так же неслучайно, что французские гугеноты создавали свои бастионы на юге Франции, вдали от консервативного Парижа. Однако та же приграничная природа делала границы королевств местом, где можно отбросить старые взгляды и оставить хотя бы на время застарелую враждебность. Там можно было проанализировать, что делать, не уступая друг другу ни пяди земли.

Самая известная из таких приграничных встреч состоялась в 1520 году между Франциском I Французским и Генрихом VIII Английским на огромном поле в Пикардии, на полпути между городом Ардр на самой северной оконечности Франции и Кале, тогда находившемся в руках англичан. Короли были молоды: Екатерина Арагонская еще была обожаемой женой Генриха VIII, даже тень Анны Болейн не виднелась на горизонте; Клод, беременная жена Франциска I, была еще жива. Дружеские улыбки маскировали лютое соперничество и грандиозные эго. Рабочие заранее разровняли поле, чтобы лагеря королей оказались на одном уровне. (английский кардинал Вулси, организовывавший это событие, почти в буквальном смысле слова сдвинул горы.) На всех поверхностях сверкало столько золотой ткани, что эту встречу окрестили «Полем золотой парчи». Роскошь поражала всех. Но за кулисами дипломатия ничего не достигла.

Конечно, не все желаемые встречи между монархами действительно происходили, особенно на Британских островах. В 1562 году переговоры Марии Стюарт Шотландской и Елизаветы Тюдор, которых Мария жаждала всеми сердцем и душой, рухнули еще до начала.

Несмотря на свою досаду – или, может быть, именно из-за нее, – Мария отправилась в поездку по стране. С момента возвращения в Шотландию она практически полностью сосредоточилась на установлении дружеских отношений с королевой Елизаветой и еще не видела своего королевства. Мария выступила в направлении северных озер в окрестностях Инвернесса. Присутствовавший в кортеже Рэндольф отметил, что путешествие было ужасным: «утомительным» и «тягостным». В Старом Абердине он с трудом написал жалобное письмо Уильяму Сесилу. Поездка становилась нескончаемой, погода стояла сырая и холодная. Еда оказалась дорогой, к тому же ее трудно было достать. Даже колосья в полях выглядели чахлыми и промокшими. Рэндольф не сомневался, что они «никогда не созреют»[620].

Невзирая на муки, Мария твердо решила показать себя своим подданным. В Абердине ее разочарование отменой встречи снова напомнило о себе. Примерно в трех милях по пути находился дом графа Хантли, один из «самых прекрасных в стране», хорошее место для размещения королевской свиты. Однако Мария была подозрительна. Хантли, хоть и католик, никогда не оказывал серьезной поддержки ее матери Марии де Гиз, и, к раздражению Марии Стюарт, не одобрял ее встречи с королевой-протестанткой Елизаветой. Теперь он порождал другие признаки неотвратимого бунта, вызывающие подозрения. Когда она вызвала его в Абердин, графа сопровождали полторы тысячи солдат, а не сотня, как приказывала королева. Вскоре Мария получила сообщение, что сын Хантли проигнорировал приказ явиться в Стирлинг. К тому же, когда она приехала в Инвернесс, намереваясь остановиться в замке Хантли, охрана отказалась впустить ее без разрешения хозяина. Такое неповиновение граничило с изменой.

Мария пришла в ярость. Собрав лояльных местных жителей, она заставила замок капитулировать и приказала повесить капитана замкового гарнизона. Когда тело повисло на веревке, Рэндольф посмотрел на шотландскую королеву: она провела все эти действия с поразительным хладнокровием, даже своеобразным удовольствием. «Заверяю вас, я никогда не видел ее более оживленной, она ни на миг не испугалась, – писал он Сесилу, – я никогда не думал, что в ней есть то,