Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Она будет играть и на Пасху 1565 года, когда начнет расцветать ее любовь к Дарнли. В весенний день фрейлины Марии нарядили ее в платье «бюргерши» – простой горожанки. Веселясь, она прогуливалась по городу с подругами «туда-сюда, и у каждого встречного брали в дар немного денег для пари». Вечером она отмечала самый священный католический праздник, ужиная в доме торговца, а горожане толпились вокруг стола, чтобы посмотреть на нее. Перед ними была одетая как простая женщина их смеющаяся королева, самая высокая и красивая женщина, какой большинство из них никогда не видели[606].

Ее несерьезность в тот праздник изобличала каменное сердце. В ту же Пасху, к смятению ее протестантских лордов, Мария настояла, чтобы на мессе звучал только традиционный орган, и запретила все «шотландские инструменты», в особенности фифы и барабаны[607]. Протестантские лорды не знали, что 24 июля, всего за пять дней до бракосочетания с Дарнли, Мария в письме к Филиппу II представила себя самой набожной из всех католических королев. Страница перевернулась: с новым браком Мария обрела новую приверженность католической вере. Приверженность, которая, как она надеялась, вызовет восхищение Филиппа. Она не смогла получить дона Карлоса, но все равно жаждала одобрения Католического короля.

«Монсеньор, мой дорогой брат, поскольку мне хорошо известны добродетели, которыми Господь наградил Ваше Величество, я вижу, что Он вверил вам не только судьбу многочисленных подданных, которым вы король, но и поручил вам, больше всех остальных на земле, стать защитником святой католической веры. Так как я тоже одна из тех королев, кому Господь даровал королевство, то всегда противостою всеми своими силами тем, кто исповедует веру, отличную от моей. Чтобы иметь больше средств для противостояния, я решила, по совету моих подданных, выйти замуж за сына графа Леннокса. Меня заверили, что ваш посол [в Лондоне], который был вынужден вмешиваться в дело, хотя бы для того, чтобы помешать развитию ереси, поделился с Вашим Величеством всеми причинами, которые сподвигли меня на это решение.

[Мои подданные] пытались заставить меня воздержаться от мессы. Я отказалась пойти на это и, решив противостоять им или умереть, я предупредила вашего посла обо всем, что здесь случилось. Уверена, что Ваше Величество предоставит мне помощь и содействие, учитывая мою огромную нужду в этом, чтобы поддержать католическую веру, как вы уже делали, отправив так много войск против турок».

Марии, которая делала уступки протестантам и не смогла послать делегатов на Тридентский собор, больше не было, или по крайней мере так казалось. Появился монарх, готовый начать религиозную войну. Королева, стремящаяся предпринять собственный крестовый поход не оружием, а супружеством. Было ли это очередной актерской игрой? Верила ли Мария, что она стала именно такой – королевой, которой она хотела стать? Или королевой, которую, как она знала, хотел видеть Филипп? Поскольку она никогда не отрекалась от веры своего детства, Мария легко набросала чернилами на бумаге портрет набожности. У Марии не было Елизаветы Валуа, чтобы сказать ей, что «мы в Испании» больше ценим дела, чем слова.

Тем не менее, Мария имела серьезные основания просить помощи Филиппа. Ее лорды по разным причинам не одобряли этот брак. Протестанты беспокоились, что Дарнли предвещает возвращение в Шотландию католичества (это опасение явно подтверждало письмо Марии Филиппу). Всех лордов беспокоила власть, которой Мария наделяла Дарнли: она осыпала его титулами и имениями, включая графство Росс и герцогство Олбани – последнее обычно сохранялось в королевской семье. Последующие дни усилят их опасения: накануне бракосочетания Мария пожалует Дарнли титул «король».

Лорд Джеймс уже покинул королевский двор, чтобы обозначить свое неприятие этого брака; он начал собирать союзников и солдат. Отказавшись от переговоров, Мария откупалась от собственных сторонников. Тех протестантских вельмож, которые колебались, поддерживать шотландскую церковь или свою королеву, она заверяла, что не будет никаких попыток «ограничивать или препятствовать нашим подданным свободно исповедовать свою религию». Мария не была уверена, что сможет выполнить это обещание. Разумеется, она ничего не сообщала о таких обещаниях Филиппу[608].

Гражданская война казалась неизбежной; Мария искала испанской помощи, однако, как всегда, ее взгляд уже перескакивал вперед, к тому, чего она желала больше всего. Во второй половине своего письма Филиппу Мария попросила испанского короля о покровительстве. Она не осознавала, насколько явно раскрыла свои устремления:

«Я уверена, что нет более опасной войны для Христианского мира и более пагубной для полного повиновения принцам, чем эта война с «новыми евангелистами» (и дай Бог, чтобы Ваше Величество никогда не почувствовало их влияния в вашем королевстве!). Соответственно, в свете этих [религиозных] причин, а также потому, что я искренне желаю (и буду желать до конца своей жизни) быть союзником Вашего Величества во всех делах, прошу Ваше Величество обдумать рекомендацию вашему послу поддержать в Англии мои и сына графа Леннокса права на английский престол, и распорядиться, чтобы он сказал королеве Англии, что Ваше Величество никогда не допустит ущерба [нашим правам]. Я надеюсь, что в один прекрасный день мы сможем отплатить за ваше покровительство. Пока же, я вверяю себя вашей милости, моля Господа, монсеньор мой брат, даровать Вашему Величеству долгую жизнь и всяческое процветание, какого вы желаете. Из Эдинбурга, 24 июля 1565 года. Ваша сестра, Marie, R»[609].

3. Семейные дела

Франция, на границе с Испанией, 1565

Портрет Елизаветы Валуа, для которого она позировала в 1565 году, почти не отличался от того, что написала Софонисба Ангвиссола четырьмя годами ранее. В полный рост, профиль в три четверти, он показывает всю Елизавету от драгоценных камней в ее диадеме до кромки усыпанных рубинами черных юбок. Шлейф черного бархата спадает с ее плеч. По центру лифа и юбки до самого низа сверкают серебряные орнаменты, имитирующие пряжки. Эти орнаменты – испанские puntas – были любимыми украшениями Елизаветы. Тяжелый золотой пояс спускается на бедра. Именно такую модель предпочитали испанки, как отмечала мадам де Клермон много лет назад. Юбка, скорее всего, скрывает высокие, на толстой пробковой подошве туфельки, делавшие шаги крошечными, а походку женственной. Испанцы называли их «chopines». Елизавета обожала высокие испанские туфли. Один французский эмиссар, усмехаясь, отметил, преподнеся ей в подарок от матери пару французских комнатных туфель: Елизавета восторгается французской модой, но «когда дело касается chopines, она настоящая испанка»[610].

На портрете Елизавете около 20 лет, и она выглядит испанкой до кончиков пальцев. И все равно, чтобы никто не сомневался, она держит в руке миниатюрный портрет Филиппа II. Неизвестный художник как будто старался показать, что на портрете именно королева короля Филиппа.

Некоторые эксперты полагают,