Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Под конец я перевел разговор на Ранцау и выяснил, что Штреземан почти так же проникнут желанием договориться, как и сам Ранцау. Я пригласил его вместе с Ранцау в один из ближайших дней поужинать у меня; он с большой радостью согласился.

Веймар. 25 февраля 1919. Вторник

Днем навестил Эрнста Хардта с Георгом Бернхардом. Хардт по поводу отзыва ван де Вельде в Веймар высказал мнение, что Германия после войны должна на самой узкой национальной основе вновь сосредоточиться на самой себе, иначе погибнет. Богатая и могущественная Германия довоенного времени могла позволить себе международные течения в культуре. Но сейчас это пока что невозможно. Я противопоставил ему радикализм и интернационализм молодых интеллектуалов. Он (как и Бернхард) полагал, что они – лишь временное явление, последует резкая реакция, как только заметят, что разговоры Антанты о братании и Лиге Наций несерьезны. Я считаю, что в действительности молодежь одновременно отходит в обе стороны, к двум крайним партиям: радикализму и реакции, интернационализму и шовинизму, между которыми борьба в ближайшие годы у нас будет необычайно острой.

На ужин меня пригласил в «Эрбпринцен» корреспондент Daily News Джордж Янг. Он рассказывал о двух беседах с Ранцау, на которых тот критиковал парижскую Лигу Наций. Я воспользовался случаем, чтобы очень осторожно и теоретически намекнуть ему на мою идею. Он тут же спросил, как я намерен завуалировать большевизм этого плана? Ведь большевизм сегодня – пугало, от которого все бегут. Впрочем, против идеи, которая для него совершенно нова, ничего нельзя возразить; она, насколько он может судить, правильна. Затем он углубился в детали и сделал только два возражения: как следует поступить с национальными церквями вроде англиканской? Далее, роспуск государств под воздействием такой «организации организаций» повлечет за собой классовую борьбу невиданного масштаба. Я сказал, что национальные церкви сюда не относятся, поскольку как раз не интернациональны. А классовая борьба, как и всякая другая война, будет подлежать мирному или насильственному разрешению на форуме центральной организации. Затем он посоветовал выдвигать центральную организацию не как единственный высший, а как контрольный орган наряду с ассамблеей делегатов (народным парламентом) государств; так дело будет легче осуществить, и фактически центральная организация как представительница самых могущественных и уважаемых организаций мира всегда будет сильнее слабого народного парламента.

Он рассказал, что Ллойд Джордж, побывав в Париже, полностью попал под влияние Вильсона. Из-за этого возникло противоречие между Вильсоном и Ллойд Джорджем с одной стороны и Францией – с другой. Всё дело в том, чтобы еще больше умерить тон Ллойд Джорджа. Затем я заговорил об устранении моральных последствий войны. Для этого пацифистские английские круги могли бы многое сделать. Он пообещал подумать о средствах; рекомендовал главным образом терпение. У меня осталось впечатление о нем как о действительно миролюбивом и благожелательном человеке.

Позже с Бернхардом у прусского премьер-министра Хирша в большом доме некоего доктора Нётера на Элизабетштрассе. Играли в скат и пили шампанское. Министр культуры Хэниш вел разговор о высоких материях; мне показалось, pour m’épater [чтобы произвести на меня впечатление]: он то и дело цитировал моих старых товарищей по журналу Pan[343] – Отто Юлиуса Бирбаума, Хартлебена, Хольца – и блистал памятью, делая вид, что знает почти наизусть каждую книгу Бирбаума. Я не скрыл сомнений насчет Бирбаума. Но Хэниш всё пышнее разливался воспоминаниями и продолжал щеголять, хотя Хирш, долговязый угловатый парень, довольно неприкрыто над ним подтрунивал. Там также был министр полиции Эрнст, приземистый, жилистый мелкий буржуа без будоражащих фантазий, сытый и солидный; хорошо воплощающий характер нынешнего режима. Он рассказал мне, что обладает «чисто партийной библиотекой» из 2000 томов. Я спросил его как полицай-президента Берлина, чего он ожидает от «Спартака»? Он полагал, что, вероятно, еще будет большой путч. Сейчас повсюду в рейхе – стихийные вспышки; но однажды разразится настоящий пожар; и тогда поможет лишь большое кровопускание. Всё зависит от того, чтобы как можно скорее провести демобилизацию, поскольку все старые войска испорчены. Вновь сформированные, по его мнению, напротив, абсолютно надежны. Он говорил как староконсервативный ремесленник и не одобрял социал-демократическую агитацию в Западной и Восточной Пруссии, потому что политически несведущие люди беспомощны перед ней. Я спросил: «Агитация „независимых“?» Он поправил: «независимых» и большинства социал-демократов. – Эйхгорна он не признает своим предшественником, а только Оппена. – Он сомневался, что удастся собрать прусское Национальное собрание в Берлине.

Галле сегодня заняли спартакисты. Парламентский поезд в первой половине дня пронесся со скоростью 100 километров в час через занятый коммунистами вокзал Галле. Янг сказал мне, что салон-вагон чуть не опрокинулся.

Веймар. 26 февраля. Среда

Продиктовал с утра до конца проект устава Лиги Наций и отдал в «Кранах-прессе»[344] для печати.

В Мюнхене после убийств министров и взрыва в ландтаге собрался съезд советов, на который выехали Гаазе и Барт. Коммунисты взяли заложников. Ситуация неясна, но напоминает положение 5 ноября, когда в Киле вспыхнула первая революция. Баварский посланник Прегер рассказывал мне, что Фехенбах, секретарь Эйснера, сегодня звонил ему из Мюнхена и упрекал, что он позволяет искажать ситуацию в газетах Северной Германии. Прегер полагал, что дело еще наладится. Прусский министр юстиции Гейне подошел в «Эрбпринцене» к моему столику и жаловался, что центральное правительство, несмотря на его неоднократные ходатайства, не обеспечило Галле своевременно правительственными войсками. Социал-демократы большинства из Галле, которые всего лишь кучка людей, воспрепятствовали этому, потому что боялись, как бы им тогда не влетело. Теперь, однако, существует опасность, что Национальное собрание и центральное правительство будут отрезаны от Берлина.

Днем меня посетил корреспондент Svenska Dagbladet Клаус Альбрехт, с которым я вчера вечером повстречался у Хирша; знакомый Рильке, Мехтильды Лихновски и т. д. и специалист по восточным вопросам. Он жаловался на бессистемность нашей восточноевропейской политики, которая полностью пренебрегает даже теми возможностями получать информацию, которые предоставляет Стокгольм. Через него проезжает большое количество русских, финнов и т. д., которые охотно готовы обмениваться с немцами мыслями, но посольство заявляет о своей некомпетентности, и нет никого, кто бы их принял и передал дальше сообщения и пожелания. Во всяком случае, сам Альбрехт хотел бы получить этот пост.

Вечером ужинали с Вольфгангом Гейне в «Золотом орле». Беседа была занятна тем, что он всё время старался убедить меня в своем консервативном и национальном образе мыслей, тогда как я вполне искренне пытался внушить ему свою приверженность социализму. Характерно для всей сегодняшней ситуации. Поэтому ничего и не двигается вперед, сплошные реверансы. Как если бы два немца захотели пройти в одну дверь, – так останавливается ход вещей. В конце концов мы сошлись на программе: сначала социалистическое преобразование общества, потом свобода. Правда, он возразил, что я не знаю филистерства его партии. Я ответил,