Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

в том, что из-за возбудителей его чувствительность была чрезвычайно тонкой и подвижной, тогда как эмоциональная жизнь – тупой и усохшей; теперь же его чувствительность стала меньше и тяжеловеснее, чувственные ассоциации протекают медленнее, он стал грубее, зато выросла его способность к переживанию. Поэтому ему необходимо заново прожить весну, лето, осень, весь круговорот года, прежде чем он станет писать новые стихи; ведь всё его отношение к миру стало новым с тех пор, как он прекратил отравлять себя. Я уговаривал его по крайней мере попытаться переработать свою первую драму так, чтобы он мог без укора себе поставить ее на сцене. Он согласился и затем на мой вопрос, есть ли у него в мыслях новая форма драмы, или же он просто отвергает старую, ответил, что, разумеется, видит нечто положительное, для чего, однако, еще не нашел языка: нечто вроде картин Георга Гросса, фантастические краски, сквозь которые движутся гротескные фигуры. Только ему до сих пор не хватает пути от этих видений к словам. С великим восхищением он говорил о Момберте, особенно об Эоне среди женщин и Небесном пропойце. Его Бог, которым он всё мерит, по-прежнему Гёльдерлин.

Он не согласен с точкой зрения Ратенау, что большевизм – грандиозная система, но у нас пока нет подходящих людей, чтобы осуществить такую тонкую организацию, которая ему требуется. Бехер возразил, что так же дело обстоит с любым обучением: всегда встает вопрос, хочешь ли ты сначала обучить кого-то теоретически и лишь потом вытолкнуть в реальность – или сразу столкнуть с реальностью, чтобы он научился у нее либо сгинул.

Завтракал у «Эрбпринца» с Ностицами и Бехером. Вольфганг Гейне рассказывал, что вокзал в Галле еще долго нельзя будет использовать, так как спартакисты разрушили все стрелки. Правительственные войска уже частично вновь заняли город. В Айзенахе, говорят, они потерпели неудачу при штурме казармы.

После обеда в 6 часов выехал парламентским поездом в Берлин через Геру и Хемниц. Ностицы ехали вместе со мной. Предположительно, мы должны быть в Берлине ночью в 3 часа.

Сам поезд очень удобный – скорый, с вагоном-рестораном, хорошо отапливаемый, ярко освещенный и почти пустой. Ностицы вышли в Хемнице. Мы прибыли в Берлин вскоре после двух. Здесь на завтра объявлена всеобщая забастовка. Говорят, уже сегодня ряд газет не вышел. Ф[ритц] Г[узек] говорит, что рабочие настроены против правительства из-за его бездействия.

Берлин. 3 марта 1919. Понедельник

Проснувшись рано, слышу звон трамваев. Значит, всеобщей забастовки нет.

Вечером в восьмичасовой газете сообщение, что рабочие советы Большого Берлина постановили начать всеобщую забастовку немедленно. Сама эта вечерняя газета выходит лишь ограниченным тиражом, поскольку ее рабочие уже бастуют. Газеты Ульштейна, Шерля и Моссе сегодня вообще не вышли. После семи вечера трамваи уже не ходят.

Правительство выказывает страх, покрывая все стены плакатами, в которых утверждается, что обобществление «уже здесь!». Слишком поздно, как и отречение кайзера в ноябре. Говорят, что значительная часть рабочих, стоящих за большинство социал-демократов, уже настроена против правительства. Возможно, это начало второй революции.

Берлин. 4 марта 1919. Вторник

Объявлено осадное положение. Бергер еще в Веймаре рассказывал мне, что Шейдеман сказал ему, что, мол, почувствует себя хорошо только тогда, когда вновь введет осадное положение. Ощущает ли он себя в этот момент особенно хорошо? Сомневаюсь.

Утром у Кестенберга. Он говорит, что бастующие, включая и большинство социал-демократов, присоединившихся к ним, настроены крайне серьезно и намерены добиться своих требований (отставка правительства, рабочие советы, ускоренное обобществление) любой ценой.

В министерстве я столкнулся в коридоре с Кюльманом и Бергеном; Кюльман выглядел гораздо моложе, менее отекшим, более активным, чем при нашей последней встрече вскоре после его падения. Оба считают положение очень серьезным. Кюльман заметил, что сегодня лучше быть в оппозиции. Я пошел к Рёдигеру и попросил его назначить мой визит к Ранцау на сегодня и одновременно подготовить Ранцау к тому, что я намерен ему сказать: лишь решительные и быстрые действия могут предотвратить большой крах, и он – единственный член правительства, который способен взять дело в свои руки. Часть правительства, в особенности Шейдеман и центр (Эрцбергер и Кº), должна быть выведена, а вместо нее введены «независимые» [социал-демократы] и левые демократы (Герлах). Он должен немедленно вступить в тайные переговоры с «независимыми», в том числе с их левым крылом (Дёмигом), составить общую программу (рабочие советы, социалистические преобразования, персональный вопрос) и, как только согласие будет достигнуто, совершить нечто вроде государственного переворота. Рёдигер выступил за спасение Эберта, который просто марионетка, и Ландсберга. В остальном он согласился. Взамен «независимые» должны взять на себя обязательство поддерживать порядок и производство. Пусть рабочие советы разделят за это ответственность.

Выходя от Рёдигера, встретил Альфреда Ностица, который сильно встревожен и хочет сегодня же ночью увезти жену. Само правительство подает всё более явные признаки страха. По его инициативе Национальное собрание в Веймаре объявило себя постоянно действующим.

Днем в 7 часов у Ранцау. Изложил ему свой взгляд на положение и на роль, которую ему следовало бы сыграть, предварительно сообщив о результатах моих переговоров со Штреземаном. Особо я указал на то, что Ранцау – единственный находящийся в Берлине имперский министр и что он действует абсолютно лояльно, беря на себя посредничество между «независимыми» и правительством при его реорганизации. По моему мнению, совершенно необходимо (и сейчас – последний момент для этого) реорганизовать правительство, потому что к Шейдеману, Эрцбергеру и другим массы относятся с величайшим недоверием, и поэтому никакая мера не может возыметь действие, если она исходит от этих дискредитированных министров. Кроме того, необходимо основать всё экономическое восстановление Германии на системе советов: рабочие советы должны получить право и обязанность поднимать производство, заботиться о безработных и поддерживать спокойствие и порядок. На них должна быть возложена ответственность, а соответственно – и необходимая власть. Нынешнее правительство, в особенности Шейдеман, в силу прежних заявлений не в состоянии провести систему советов в таком объеме. Поэтому Шейдемана, Эрцбергера, да и вообще центр, надо принудить уйти, а вместо них привлечь «независимых». Предпосылкой, однако, станет то, что «независимые» возьмут на себя гарантии работы и спокойствия. Ранцау живо откликнулся на мои соображения: ему уже и с другой стороны говорили, что он должен взять дело в свои руки и привлечь «независимых». Брайтшайда и Гильфердинга он видел в последние дни, с Брайтшайдом устранена прежняя обида. Считаю ли я, что Эберта, Носке, Ландсберга можно спасти? Я сказал: Эберта – да, Ландсберга и Носке – с трудом; но это вопрос переговоров. Затем я сообщил ему, что сегодня вечером в любом случае увижусь с некоторыми ведущими «независимыми»; не следует ли мне их прощупать? Ранцау попросил меня об этом, и мы договорились, что я сегодня ночью снова навещу его с докладом. План Лиги