Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Вечером сначала заседание Ноябрьского клуба (в МИДе). В повестке дня вопрос: что такое демократия? Основание младодемократической партии на социалистической основе продвигается вперед, как сообщил мне Приттвиц. Рицлер сделал доклад, в котором разъяснил, что нынешний кризис состоит, собственно, из трех кризисов: международных государственных отношений, государства как такового (формы государства) и общества. Остроумно, но, как и всё, что производит Рицлер, теоретично и бескровно. Я в ответ сказал: если спрашивают, что такое демократия, прежде всего надо спросить, существовала ли она когда-либо вообще. Возможна ли в принципе демократия на почве современного общественного порядка в Европе? На этот вопрос я ответил отрицательно и затем довольно резко напал на государство как хищника. Мне показалось, что большинство согласилось. Приттвиц и Бюлов открыто заявили о согласии. Бюлов предложил вместо вопроса «Что такое демократия?» формулу «Что демократично?», то есть какое решение в каждом случае демократично? Я поддержал: демократично в каждом случае лишь то решение, которое соответствует воле непосредственно затронутых [им лиц]. В конце концов мы достигли единодушия, что сначала равенство, потом свобода, поскольку обратное – комедия. Борнштедт развил мысль, что то, к чему мы стремимся, не имеет уже ничего общего с исторической демократией, какой она сложилась в Америке. Мы можем применять это название, но должны отдавать себе отчет в том, что мы хотим создать нечто совершенно новое.

В апреле должен собраться младодемократический партийный съезд, для которого мы взяли на себя задачу разработать программу. Я буду участвовать в этой работе.

В 10 часов – на другое заседание клуба у Кассирера, где я встретил Гильфердинга и Брайтшайда. Я сначала поговорил с Гильфердингом. Тот дал понять, что подобная акция, какую я предлагаю, уже подготавливается, но должна состояться лишь через три-четыре недели. Я сказал, дело не терпит отлагательства, иначе ситуация станет такой, что никакое спасение вообще будет уже невозможно. Необходимо действовать немедленно: предъявить правительству ультиматум, лучше всего через посредничество Ранцау; выставить Шейдемана и остальных; распустить Национальное собрание и привлечь систему советов к экономическому сотрудничеству и ответственности. Только в этом спасение. Гильфердинг постепенно вошел во вкус: он предложил, чтобы министром-президентом стал Гаазе, а министрами – Дёмиг, Брайтшайд, Диттман и два уполномоченных от советов (например, Вегман и Брасс). Поначалу он хотел отдать Гаазе и иностранные дела, ограничив Ранцау мирными переговорами. От этой идеи я его отговорил. Также я подчеркнул необходимость сохранить Эберта. Затем мы привлекли к разговору Брайтшайда, который высказал лишь одно опасение: не скомпрометируем ли мы Ранцау, если доверим ему роль посредника? Кроме того, Ранцау должен взять на себя обязательство установить хотя бы дипломатические отношения с Советской Россией. Гильфердинг же теперь потребовал вдобавок, чтобы «независимые» получили большинство в кабинете. Из демократов следует привлечь Шюкинга и Герлаха. Мы договорились в конце концов, что Гильфердинг и Брайтшайд завтра утром поговорят с Гаазе и еще одним или двумя ведущими «независимыми» и что Гильфердинг сформулирует предметные и кадровые требования «независимых», на которых они готовы вступить в правительство и взять на себя ответственность за работу и порядок. Завтра в половине первого я должен снова с ними увидеться.

Пошел к Ранцау, который живет по соседству на Викторияштрассе у брата, свистнул, как условлено, после чего тот спустился и открыл мне. Наверху Ранцау был в уличном костюме и белых ночных туфлях, несколько невыспавшийся, но очень жаждущий новостей и живо ими интересующийся. Я сказал ему, чего достиг и что предположительно завтра буду уполномочен «независимыми» обратиться к нему с твердой письменной программой, [и спросил,] хочет ли он предпринять реорганизацию правительства, то есть, собственно, совершить государственный переворот. Ранцау отдавал себе отчет в огромной значимости решения, которое может повлечь за собой полный внутренний и внешний переворот, но, казалось, одновременно колебался, что для него выгоднее – идти сейчас с «независимыми» или же подождать четыре – шесть недель и присоединиться тогда к спартакистам и русским. Он заметил, что, если он сейчас сделает дело с «независимыми», а потом всё-таки придут спартакисты, ему конец. В этом направлении брат был гораздо грубее, за что на него обрушилась резкость министра. Я сказал, что абсолютно верного прогноза в политике дать нельзя; она ведь игра. На что Ранцау, обращаясь к брату (которого он довольно грубо отчитал), заметил, что в этом-то и состоит ее прелесть! У меня в голове пронеслось: какова же на этот раз ставка! Ранцау признал, что Шейдеман должен уйти, а Гаазе – стать премьер-министром. Ранцау, кажется, не очень хочет защищать Носке; по крайней мере, он оспорил [утверждение] брата, что Антанта придает Носке значение. Напротив, она видит в нем представителя старого милитаризма. Зато он сильно сомневался насчет полного выведения центра. Этим будет поставлено под угрозу присоединение Немецкой Австрии (Христианско-социальная народная партия) и усилен откол республики Штирии. Также установление отношений с Россией сейчас весьма сомнительно, поскольку ни в каком другом пункте Антанта не относится к нам с таким недоверием, как в вопросе большевизма. Если мы установим дипломатические отношения с Советской Россией, это подозрение вновь неприятнейшим образом усилится. Радека он ни при каких обстоятельствах не может освободить. Я сказал, что всё это, собственно, вопрос переговоров; моя цель лишь в том, чтобы между «независимыми» и им в ближайшее время состоялись практические совещания, на которых и определится остальное. Ранцау горячо поблагодарил меня и сказал, что завтра в любой момент он к моим услугам; все остальные должны ждать. Так я увидел, как сильно его прельщает эта роль.

Берлин. 5 марта 1919. Среда

Утром был на партийном съезде «независимых» в Палате господ, вытащил Гильфердинга и Брайтшайда [с заседания] и спросил об успехе их переговоров с Гаазе. Тот спрятался за съездом, который целиком его поглотил, и не высказался. Брайтшайд торопит. Гильфердинг намекнул на истинные мотивы. Забастовка идет на убыль; забастовочный комитет не может ее поддерживать. Рабочие не хотят. Если забастовка провалится, у умеренных элементов среди «независимых» будет легкая игра, чтобы выдвинуть программу, позволяющую сотрудничать с большинством социал-демократов. Кроме того, Коэн-Ройсс внутри партии большинства работает над устранением Шейдемана и шейдемановцев. Возможно, даже хорошо дать ему еще немного времени. Мы условились на этом основании сегодня ничего не предпринимать; напротив, после окончания съезда завтра или послезавтра Гильфердинг должен совершить новую попытку склонить Гаазе к переговорам и решениям.

Тем временем правительство в Веймаре приняло делегацию бастующих из Берлина и пошло на уступки в вопросе о советах. Только рабочие массы по праву не будут иметь доверия, пока во главе стоит Шейдеман.

Днем я