Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

угодила мина. Наибольшие разрушения – на Кляйне Шютценштрассе, где два противоположных дома почти полностью разрушены минами. В то же время Фольксбюне, которая якобы сильно пострадала, совершенно невредима. Повсюду – проволочные заграждения и баррикады, которые удерживают правительственные войска. Стрельба тоже еще продолжается; но непонятно, кто стреляет и зачем.

В шесть у Гаазе в его квартире на Брюккен-аллее, 22. Респектабельная среднебуржуазная среда, обстановка из девяностых, в солидном, немного тяжеловесном вкусе, темный дуб, Бёклин, «Мона Лиза». Хороший персидский ковер. Гаазе видит ситуацию так же, как и я; то есть как очень серьезную. Но вхождение в правительство с мажоритарными социалистами уже невозможно и ничему не поможет; «независимые» только скомпрометируют себя вместе с социалистами большинства. Я очень настойчиво спорил с ним, сказал, что без смены правительства падение в кровавый большевизм мне кажется неизбежным, поскольку рабочие потеряли доверие к нынешним правителям, не верят в честность их обещаний и оттого впадают в отчаяние. Если Гаазе не вмешается, я не вижу больше спасения. После этого он смягчился, пообещал завтра в Веймаре, куда едет, сначала поговорить с самыми близкими друзьями по партии. Дело возможно, только если правые социалисты сами выступят против Шейдемана. Он хочет выяснить, есть ли вероятность такого движения. Но Шейдеман и Носке очень цепляются за посты; заставить их уйти в отставку будет нелегко. Затем Гаазе сообщил мне, что Einheit[351] и Republik запрещены – чудовищная глупость (как заметил Гаазе). Также Носке отдал приказ, не имеющий прецедента: должны быть арестованы все сотрудники Rote Fahne, то есть, например, театральный и музыкальный рецензенты, равно как и все лидеры или видные деятели Коммунистической партии. Нижестоящие органы поэтому арестовывают без разбора всех, кто им кажется хоть сколько-нибудь подозрительным. Так был арестован главный противник большевиков в Германии, доктор Штейн; это граничит с безумием. При этом сейчас, когда заваруха в Берлине едва подавлена, вновь вспыхнула забастовка в Верхней Силезии и быстро расширяется; то же самое в Рурской области. Нынешними методами, очевидно, ничего не добиться. Он признал, что только правительство, пользующееся доверием большей части рабочих, еще способно спасти нас от распада. Он вернется из Веймара в субботу; мы договорились тогда же провести новое обсуждение.

Вечером в отеле «Бристоль» – банкет и основание нового «Немецко-демократического клуба», в главный комитет которого я приглашен войти. Бернсторф был избран президентом. Учредительное собрание по большей части состояло из денежных мешков с лысинами, в черных костюмах из камвольной шерсти; несметное количество черного камвольного сукна в большом зале «Бристоля», над которым сияли лысины. Не особо демократично, скорее богатая буржуазия и высшее чиновничество. Во всяком случае, не бойцы баррикад. Они сегодня в других местах. Наша маленькая группа – Бюлов, младший Бернсторф, Приттвиц, Грунелиус, к которым сегодня присоединился Пабст-Вайсе, выделялась как довольно одинокое левое крыло. Вайссе произнес застольную речь, которая была единственным освежающим явлением вечера: демократическая партия для большинства молодых людей – невеста, с которой они обручились заочно; теперь, при ближайшем рассмотрении, проявились некоторые недостатки красоты и «прошлое». Помолвку необязательно сразу разрывать; но всё же стоит поразмыслить и проверить, прежде чем связывать себя на всю жизнь. Эта речь также была единственной, которая вызвала спонтанные бурные аплодисменты, по крайней мере у части присутствующих. Странно, по немецким понятиям, что никто не подумал или не осмелился провозгласить здравицу в честь президента республики, хотя Немецко-демократическая партия по программе должна быть республиканской.

Берлин. 10 марта 1919. Понедельник

Носке ввел в Берлине осадное положение. Вчера он отдал приказ: «Жестокость и зверство сражающихся против нас спартакистов вынуждают меня отдать следующий приказ: каждый, кто будет захвачен с оружием в руках, сражающимся против правительственных войск, должен быть немедленно расстрелян. Носке». Это ответ на убийства в Лихтенберге, за которым не замедлит последовать ответный удар. Так мы с огромной скоростью вгрызаемся друг в друга, погружаясь в кровавую пропасть. – Ко мне зашел Симон Гуттман. По его словам, ожесточение с обеих сторон безгранично. На западе (Фриденау, Вильмерсдорф и т. д.) только и говорят, что всех спартакистов нужно перестрелять. На востоке население требует, чтобы каждый взятый в плен правительственный солдат был немедленно расстрелян. Сопровождение из спартакистов не может защитить правительственных солдат. Посредничество между двумя партиями уже невозможно. Приходится бояться за каждого пленного, оказавшегося в руках противной стороны. Вывешивание кайзеровского штандарта на дворце Гуттман воспринимает серьезно. Дворец был так оцеплен, что ни один спартакист не мог проникнуть внутрь. Фактически часть правительственных войск хотела провозгласить Августа Вильгельма кайзером. Гуттман считает, что сейчас правительство еще раз подавит спартакистское восстание. Затем, возможно, на несколько месяцев наступит затишье. Коммунисты за это время проинформируют правительства Антанты о подлинном положении дел в Германии и подготовят до мелочей новое большое всеобщее восстание. Тогда либо коммунистическая партия придет к власти, либо произойдет монархическая реставрация. Последнее для спартакистов даже предпочтительнее нынешнего правительства. Они, конечно, будут делать революцию и против новой монархии; но нынешний режим хуже всего. В окончание войны Гуттман не верит; она так или иначе будет продолжаться, пока существует принцип, из которого она возникла. Этот принцип укоренен так глубоко, что не может быть преодолен никаким социализмом. Здесь Гуттман впадает в мистику и религию. Он видит спасение только в Азии, в возврате к азиатским религиозным мировоззрениям. – Berliner Tageblatt воет против спартакистов и «независимых», как дервиш, с пеной у рта: эксгибиционизм кровожадности, рассчитанный на буржуазию Вест-Берлина. Тем временем на востоке Берлина рабочие женщины якобы топчут раненых солдат на мостовой. А правительство сообщает сегодня вечером, что начались расстрелы по законам военного времени; для начала сразу около тридцати человек.

Вечером заседание нашего «революционного» клуба. Профессор Эйнштейн, Гуго Симон, Кестенберг, Бёльке, Кёнигс (зять Леопольда Калькройта), Гесс. Позже пришел Гильфердинг. Freiheit снова разрешена. Кто ее запретил, вроде бы не установлено; вероятно, не Носке, а самовольно какой-то командир правительственных войск. Гильфердинг сомневается в убийствах в Лихтенберге. Исполком посылал туда людей и не смог получить подтверждения. Я рассказал – в качестве достаточного для меня подтверждения – описание двух солдат, которое они дали мне за двенадцать часов до официального сообщения правительства. Гильфердинг также считает связь между восстанием матросов и Коммунистической партией невыясненной. Лидер коммунистов Херфурт публично отвергал насилие. Большинство лидеров коммунистов под арестом уже несколько дней; тем не менее восстание продолжается. Возможно, вовлечен Красный союз солдат. Но это тоже еще не установлено. Однако Гуго Симон и Кестенберг в ходе другого разговора упомянули некоего «Лео»[352] как главного руководителя и организатора коммунистического движения; его опять не схватили. Правительство всякий раз промахивается. Подобные случайные замечания, равно как и намеки Гуттмана на связи с Антантой, всё же