Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

последний момент (Вильсон вернулся вчера в Европу); по крайней мере, эта перспектива очень мала. Невероятно, что такой момент выбран для чрезвычайных расстрелов, бессмысленных убийств и реактивации ведомства пугалок на службе внутренней подстрекательской пропаганды. Также ходят слухи о планируемых монархических контрпутчах. Янг даже верит в их правдоподобность. Расстрел 24 матросов на Францёзишештрассе, где всё это время ничего не происходило, не выходит у меня из головы. Это одно из самых отвратительных преступлений гражданской войны в истории среди известных мне. Вечером я попытался посмотреть Как вам это понравится у Рейнхардта; но не смог войти в настроение. Эти убийства и расстрелы, ставшие в Берлине обыденностью, не выходили у меня из головы.

Сегодня получил письмо от Георга Гросса, в котором он пишет мне: «Поскольку я в данный момент нахожусь в щекотливом положении, прошу Вас любезно сообщить, могу ли я рассчитывать на возможный аванс за зарезервированную Вами картину». Помечено из его ателье. Значит, он всё-таки вернулся. Написал ему, что навещу его в воскресенье между двенадцатью и часом дня и улажу дело.

Берлин. 15 марта 1919. Суббота

Расстрелы продолжаются. Город сегодня снова утыкан пулеметами, словно идет крупная операция. На Шарлоттенштрассе у станции метро, на углу Моренштрассе, и у театра, на углу Таубенштрассе, стоят по тяжелому пулемету с расчетом. Патрули в касках, с ручными гранатами останавливают экипажи, ведут себя воинственно, создают атмосферу. Вольфганг Гейне как министр юстиции вчера в прусском Национальном собрании произнес речь а-ля Лебелль или Путткаммер против «независимых», в которой заклеймил их как сутенеров спартакистов. Это не похоже на объединение. Впрочем, Гейне, по моему ощущению, всегда был в душе реакционером.

Сегодня случайно встретил у окошка в Дойче банке Кемница, который выдумал катастрофическую идею предложения союза Мексике и вбил ее в голову бесцветному Циммерману. Он еще более пламенно, по-донкихотски взирает на мир, носит вызывающе огромный бант Железного креста на пальто и без запроса с моей стороны сообщил, что «из-за монархизма» снят с поста (он, кажется, дослужился до посланника). Он набросился на меня за то, что я «переменил фронт», стал республиканцем. Я ему ответил; на что он не без оснований возразил: демократы и социал-демократы всё равно будут раздавлены между правыми и левыми, наши люди разбегаются в обе стороны. Монархия вернется раньше, чем я думаю.

Ф[ритц] Г[узек], у которого превосходный нюх и разнообразные связи, сказал мне сегодня нечто весьма похожее: монархия витает в воздухе. Рейнхард знает, что делает. Офицеры, собравшись через добровольческие полки, совещаются между собой. Кто станет сопротивляться, если завтра Рейнхард, опираясь на своих добровольцев и офицеров, провозгласит монархию? Республиканские войска сейчас разбросаны и разоружены. Всеобщую забастовку провести нельзя, потому что 90 % рабочих устали и хотят только покоя. Если монархию провозгласят и добровольцы ее поддержат, все покорятся.

Днем пленарное заседание союза при МИДе[354]. Решено издать специальный номер [журнала] Die Deutsche Nation о советах. Примечательно, что разногласий по вопросу о допуске советов также к политической деятельности, кажется, больше нет. Сближение с большевизмом идет с поразительной скоростью.

Вечером встреча в «Н[емецком] о[бществе 1914]» с Пабстом-Вайсе. Он по моему предложению избран в программный комитет нашего союза. Сообщил ему об этом и дал мой предварительный набросок. Он нашел его (как и я) слишком мягким. Я поддержал его желание двигаться левее. Он сказал, что хочет сделать воззвание «к человечеству». Верно, что мы можем спастись только внутренней политикой, открывающей новые пути для всего человечества. Одного социализма уже недостаточно. Этот путь не лежит через добровольческие полки. Уже поэтому всякая политика реставрации или насилия против немецкого народа преступна, так как лишает нас единственного еще мыслимого спасения.

Берлин. 16 марта 1919. Воскресенье

Утром был у Георга Гросса в его ателье, чтобы принести деньги за картину. Впустив меня в прихожую, он попросил подождать минутку, пока его друг, ночевавший в ателье, не уйдет; вероятно, скрывающийся коммунист. Гросс говорит, что множество художников и интеллектуалов (например, Эйнштейн) скрываются, переходя из дома в дом; правительство намеревается безжалостно лишить коммунистов их духовных вождей. Сам он теперь снова чувствует себя в безопасности; он даже готовит второй номер Die Pleite с еще более едкими карикатурами. Затем он описал несколько событий последних дней, которые, видимо, глубоко потрясли его: сражающиеся спартакисты, даже арестованные, чей энтузиазм и готовность к смерти были невероятны, фанатизм ради идеи. Благодаря этому он совершенно по-новому понял пролетариат. Художнику, интеллектуалу следует скромно занять свое место в публике. Еще более переворотным стало то, что он видел, как возле отеля «Эдем» лейтенант застрелил солдата, у которого не было удостоверения и который отвечал грубым тоном. Товарищи убитого горько плакали – от боли или от ярости. Теперь он объявляет себя спартакистом. Также необходима и сила, чтобы утвердить идею, так как иначе не преодолеть косность буржуа. Я возражал, поскольку любая идея обесценивается, вступая в союз с насилием. Также насилие всегда порождает лишь новое насилие. Его аргумент оправдывает жестокости людей Носке; ведь и они сражаются за идею, даже за такую, которой мир жил уже несколько тысячелетий: идею «авторитета». Он же отметил, что Национальное собрание доказывает: без насилия не преодолеть равнодушия, отравляющего мир. Я сказал, что для него лично вопрос не стоит, так как он может совершить больше насилия остроумием, чем тысячью ручных гранат; для него дух и насилие – одно и то же. Вообще, путь таков: творить насилие посредством духа. Гросс возразил, что его остроумие обретает силу лишь тогда, когда побуждает других бросать ручные гранаты! В конечном счете всё сводится к физическому насилию. И я признаю, что это возражение метко. Свою картину, которую я купил, он сравнил с более ранней, с «Авантюристом»; более свободную композицию, отказ от дидактики он выделил как прогресс. Только сейчас вообще не время для абстрактного искусства. Искусство получает социальный уклон!

Завтракал у Георга Бернхарда. Его жена возмущалась добровольческими полками и утверждала, что отвращение к ним широко распространено. Он выражал оппозицию лишь правительству, которое должно уйти в отставку. Калиски привез из Веймара удручающее впечатление от напыщенности Шейдемана и его незнания положения. Бернхард, кроме того, явно придавал значение тому, чтобы отмежеваться от нападок на Ранцау в сегодняшней Berliner Zeitung.

Граф Брокдорф-Ранцау и «независимые».

Имперское министерство на вчерашнем заседании, наряду с рядом новых законопроектов, как уже было в четверг в Веймаре, занималось слухом, появившимся на днях в части прессы, о том, что имперский министр иностранных дел граф Брокдорф-Ранцау в ожидании правительственного кризиса искал связи с лидерами независимой социал-демократии Гаазе и Брайтшайдом. Мы не знаем, можно ли считать этот слух чем-то