Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

которым я также говорил, считают реальной. Брайтшайдт добавляет, что его самого постоянно очерняют в корпусе Люттвица с помощью доносов; он уже сидел бы [в тюрьме], если бы его не защищал офицер связи корпуса Шенк (авантюрист-дипломат из Афин).

Берлин. 21 марта 1919. Пятница

Утром позвонил Виланд Херцфельде и сообщил, что он на свободе. Позже навестил меня. Он пробыл около восьми дней в Моабите и Плётцензее. Его описания тюрем так ужасны, что мне стало дурно от отвращения и возмущения. Записки из Мертвого дома Достоевского превзойдены. Истязания заключенных – от плевков в лицо до постановки к стенке и убийства – настолько повсеместны, издевательства в присутствии офицеров так обыденны, что вера Виланда в срежиссированные линчевания, с инструктажем и обучением, кажется почти разумной. Он говорит, ожесточение среди заключенных таково, что опасно заступиться за жизнь даже одного-единственного буржуа. Если они придут к власти, то истребят всех без исключения. Складывается картина совершенно обесчеловеченной солдатни, которая порождает на другой стороне столь же бесчеловечную кровожадность. Херцфельде сказал: в нынешней ситуации, после всего, что он видел, невозможно больше выдерживать легкий тон в газете. Остается только борьба самыми крайними средствами.

На заседании конституционного комитета нашего Ноябрьского клуба (Приттвиц, Бюлов, Борнштедт, Краус) я днем поднял этот вопрос и предложил, чтобы комиссия как можно скорее заслушала Херцфельде и затем предприняла шаги, которые заставят демократическую партию вмешаться. Борнштедт, как всегда, выдвинул политические возражения: фрайкоры – единственная сила, на которую еще могут опереться правительство и порядок, мы не должны их дискредитировать и т. д. Я сказал, что мне кажется, даже с точки зрения самой элементарной и низменной хитрости, мы вместе с демократической партией должны отмежеваться от этих зверей. Кроме того, лично я не готов участвовать в сокрытии. Если другие не пойдут, тогда пойду я. Бюлов энергично меня поддержал, Приттвиц – спокойнее. В конце концов было решено заслушать Херцфельде завтра и вечером на клубном ужине взяться за партийных бонз. Борнштедт отнекивался, что завтра днем он, вероятно, не свободен. И такой вид «политики» всё еще считается умным!

В полдень у меня на завтраке у Хиллера в голубом салоне Агенен и Людвиг Штейн. Агенен говорит, что имеет доступ к Клемансо, близок с Пуанкаре и послан под предлогом продовольственных вопросов, но по факту с политическим заданием. Ему удалось, по крайней мере временно, убедить Клемансо, что у Франции и Германии есть большие общие интересы и поэтому следует как минимум попытаться обеспечить их для обеих сторон прямым взаимопониманием. Нам очень повредило наше чрезмерное доверие к Америке. Америка – не друг. Если мы подпишем даже очень плохой мир, он весьма скоро будет скорректирован в силу солидарных интересов Франции и Германии. Тем временем, однако, для нас ценно уже сейчас войти в контакт с влиятельными людьми во Франции, то есть с Пуанкаре и Клемансо. Пуанкаре, безусловно, умнее и более информирован. Клемансо слишком поглощен текущими делами и ослеплен Парижской конференцией; он верит, что важно лишь то, что там решат; тогда как всё это фактически существует только на бумаге и решающими в конечном счете окажутся совсем другие факторы. Людвиг Штейн настаивал на пропагандистской кампании во французской прессе как подготовке к германо-французскому сближению. Агенен вел себя сдержанно и высказывал сомнения в ее эффективности, потому что ненависть к Германии у французов чудовищна. Я сказал, что взаимопонимание, по моему мнению, должно исходить из экономической и социальной сфер. И лишь затем переходить в политическую. Агенен согласился. Он подчеркнул, что до сих пор во Франции не заметно и следа большевизма. Правда, он всегда отстаивает перед французскими военными и Клемансо точку зрения, что большевизм и во Франции может распространиться очень быстро и внезапно. Но влиятельные круги Франции до сих пор не верят в реальный большевизм в Германии и полагают, что, если Германия станет большевистской, для обороны достаточно будет военного кордона на Рейне или дальше впереди. Он пытается убедить французское правительство, что большевизм здесь действительно существует и что его не получится держать на расстоянии лишь с помощью простого военного заграждения. В польском вопросе он охарактеризовал политику Антанты как совершенно ошибочную. Она позволила ввести себя в заблуждение весьма сомнительным личностям, вроде Дмовского и Пилца. Дмовский – любимец герцогини д’Юзес; и даже когда Англия от него отказалась, французское правительство продолжало его поддерживать. Мое предложение – предоставить полякам вольный порт и небольшую экстерриториальную концессию в Данциге, а кроме того, интернационализировать всё течение Вислы – он счел удовлетворительным и достаточным. Кроме того, ему было ясно, что если мы будем отрезаны от Восточной Пруссии из-за высадки поляков в Данциге, то не сможем больше сдерживать там русских большевиков. Он просил меня достать для него доклады о Польше – стране, народе, хозяйстве и т. д., – которые могли бы поддержать эти взгляды, чтобы он действовал в этом духе. Ранцау, по его словам, плохо котируется у Антанты; потому что ходят всякие слухи о его прежней деятельности. Не могу ли я предоставить материалы о его личности, чтобы развеять это дурное впечатление? Эрцбергер оказал нам очень плохую услугу. Он был самым неудачным переговорщиком. Равно как и Давид в мирной делегации был очень неудачной фигурой. Штейн воспользовался случаем, чтобы порекомендовать Агенену Бюлова; он, мол, так ловок, такой европеец, возможно, на него еще можно будет опереться. Он еще совсем свеж, ему едва 69, хорошо сохранился. Пусть Агенен хотя бы раз на него взглянет. Вдруг будет рад иметь его под рукой, никогда ведь не знаешь наперед. Штейн пригласит его к себе в квартиру; пусть Агенен только назначит время. Агенен порылся в записях и в конце концов назвал какой-то послеобеденный час на следующей неделе. Это было похоже на то, как торговец коврами расхваливает старый ковер.

Берлин. 22 марта 1919. Суббота

В Венгрии провозглашена советская республика. Причина: передача Антантой почти всей Венгрии румынам и чехам. Михай Каройи подал в отставку и призывает мировой пролетариат на помощь против Антанты. Новое правительство якобы объявило о союзе с Советской Россией.

Утром у меня снова был Виланд Херцфельде. Прочитал составленную им копию его вчерашнего доклада, продиктованного Фёге, о его наблюдениях в Моабите и Плётцензее[356]. В полпервого был у Георга Бернхарда и попросил его принять Херцфельде; убедил его в необходимости выступить против этих мерзостей. Затем, в связи с доверительной беседой у Шейдемана вчера и со встречей, которая у него должна быть сегодня вечером с Агененом, он поднял вопрос о континентальной политике. Сказал: содержание вчерашних сообщений у Шейдемана было катастрофическим, поскольку политика союза против Англии была отвергнута на том основании, что союзы и враждебная политика против какого бы то ни было государства вообще устарели. Мнение Бернхарда