Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

стоял перед подобными вопросами совести на войне (например, в Намюре). Никакой приказ свыше не может оправдать или извинить мерзости. Каждый честный офицер судил бы так. Если же, кроме того, виновны министры, то это политический вопрос, который следует вынести на Национальное собрание; мы совершили бы тактическую ошибку, смешав гуманитарный вопрос со столь высокополитическим. Герлах поддержал меня; равно как Эйнштейн и Брайтшайдт. В конце концов было решено составить телеграмму в предложенном мной духе, не упоминая о министерской ответственности, и поручить Гильфердингу и Вертхауэру ее разработку. Симон хочет, кроме того, объявить во Freiheit публичный сбор средств для жертв солдатни. Кестенберг стремится публично поставить вопрос: кто платит фрайкору? Еще несколько дней назад это были частные банды, а не немецкие солдаты. Только в середине марта они, так сказать, национализировались. Кестенберг утверждает, что фрайкор, охраняющий рейхстаг, оплачивается Парвусом-Гельфандом из собственного кармана (вернее: Георгом Скларцем[357]). Таким образом, эти частные банды, или фрайкоры, с согласия немецкого правительства объявили войну части немецкого народа и затем по законам войны расстреливали немецких граждан без лишних слов. Правда, фантастическое представление, которое затмевает худшее, что прежде переживалось в Германии от так называемого милитаризма. Сбесившийся частный детектив! «Гражданская война» января и марта предстает благодаря этому в своеобразном освещении! Как будто дело происходит не в Пруссии, а в Риме во времена Клодия или Кола ди Риенци[358]. Я спрашиваю себя, не следует ли привлечь частных спонсоров к ответственности за материальный ущерб, причиненный их лейб-гвардиями с помощью минометов, гранат и т. д. в восточной части Берлина?

Берлин. 25 марта 1919. Вторник

Звонил Штреземану, который ищет Шиффера, чтобы через него оказать давление на правительство по вопросу о мерзостях в тюрьмах. – Звонил Бернхард [о том, что] Виланд Херцфельде может зайти, чтобы вместе с Редлихом составить заявление для Voss[ische Zeitung].

Утром заходил Виланд Херцфельде по поводу своей брошюры. Я зацепился за разговор с его братом и защищал Бехера от упрека Хельмута в бездействии, сказав, что Бехер – это революция в себе самом; одна его часть постоянно восстает против другой. Виланд метко возразил: тот, у кого столько дел с самим собой, сегодня не годится к употреблению. В революционную эпоху революционно действовать могут только сложившиеся и цельные личности. Он не знает, что ему делать, например, со стихотворением Бехера в своем журнале. Эта вечная саморефлексия была, может быть, интересна до 9 ноября, но сегодня нам нужны другие люди!

Романтики, в самом деле, подходят только для буржуазных эпох, для времен созерцательности. Мир, сорвавшийся с места, неспокойный, как и война, нуждается в классических натурах. В этом отношении следует скорректировать сказанное мной (23 марта) об антииндивидуализме спартакистов; они, по Виланду, враги лишь романтической, интравертной личности (подобно Шарлю Моррасу). Далее Виланд заметил: целью нового времени должно стать то, чтобы художники не оставались в стороне, а вновь оказались в центре мирового движения – его движущей силой и формирующим началом. Отсюда – необходимость безоглядной «современности», борьба с любым эстетическим бегством от реальности, например с пейзажной живописью горожанина. Он признал, что он сам и даже Гросс лишь постепенно и осознанно приспосабливаются к этой новой позиции: покончить с внутренним самотерзанием и, исходя из достигнутого, помогать революционизировать внешний мир.

Клаус Альбрехт завтракал у меня. Он сказал, что предложил такую Лигу Наций, которая бы венчалась тремя парламентами: народным, экономическим и культурным. Похоже на модификацию моей идеи Бюловым. – Я сказал ему, что чересполосица польских и немецких территорий и географическая отрезанность Польши от моря указывают Германии и Польше на необходимость определенных общих экономических институтов, например комиссии по Висле и учреждений по труду, экспорту и импорту; и это затем привело бы к более или менее тесному государственному союзу, если бы политика управлялась разумом. При монархических условиях выражением этого положения вещей была бы личная уния. Между республиками, даже без общего главы, по мере прогресса социализма с естественной необходимостью происходило бы всё более тесное сращивание. Альбрехт хочет передать это понимание польским большевикам.

Потом у меня был Шмиден, с которым я обсуждал те же идеи.

Вечером заседание «Клуба [16 ноября]» при МИДе. Программный комитет. Рабочие советы. Настроение, казалось, было в целом за включение советов как хозяйственных корпораций и хозяйственной палаты наряду с политическим парламентом в конституцию. Хозяйственная (советская) палата как инициативная и обладающая правом вето инстанция. Мне ясно, что эта советская палата постепенно перерастет другую и, вероятно, в значительной степени ее оттеснит. Вообще, если раз отказаться от капитализма в принципе, то я не вижу никакой возможности удержаться, пока не будет достигнута коммунистическая форма хозяйства. Единственный вопрос – как быстро или медленно будет проходить это путешествие; и это отчасти зависит от технических вопросов, то есть от того, с каким темпом будут прогрессировать технические и машинные средства производства, чтобы предоставить всем изобилие, которым сегодня обладают лишь богатые. При определенном уровне производительности капитализм становится бессмысленным. Ставить сегодня целью нечто иное, кроме коммунизма, мне кажется невозможным: правда, путь к нему лежит не только через политику, но и через технические и машинные изобретения. Но «обращение сердца» на этом пути – не остановка. Это требование смешивает две совершенно различные области, материальную и этическую; и, следовательно, сводится к фокусу. В этом заключается ошибка Толстого. В технически застывшее время, такое как Античность, этот фокус мог быть простителен, как предписание шарлатана для утешения неизлечимого; но не сегодня, когда он задерживает и может сорвать действительное лечение, ставшее возможным. Столь же бессмысленны по аналогичным причинам террор и пулеметы, так как они тоже смешивают и запутывают совершенно не связанные вещи; разве что сам капитализм силой преграждает путь. Тогда может понадобиться сила против силы. Этим очерчена моя позиция по отношению к спартакизму и большевизму.

Берлин. 26 марта 1919. Среда

На сегодня была назначена всеобщая забастовка. В Шарлоттенбурге состоятельные семьи обустроили себе подвальные квартиры и создали запасы. День прошел совершенно спокойно. Лишь Шейдеман и Кардорф в одинаково бестактных речах в Берлине и Веймаре разжигали страсти.

Вечером у Хиллера со мной ужинали Штреземан и Георг Бернхард. Я предложил, чтобы несколько человек из правых партий (от демократов до Народной партии или даже до немецко-национальных) собирались еженедельно и на столь же гуманитарной основе, как мы у Кассирера, обсуждали актуальные вопросы. Тогда при каком-либо случае, подобном теперешнему (убийство матросов), получилось бы объединение между нашими людьми и теми правыми. На этой общей основе, признающей социалистические преобразования и гуманитарные идеалы, возможно было бы со временем выстроить политическую партию духа, труда и порядочных людей. Я предложил, чтобы Бернхард прощупал, согласился бы Пауль Швабах взять на себя