Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

приводил для этого пассивного выхода из немецкой общности судьбы, показались мне презренно мелкими: плохой прием или невнимание к его Северному сиянию, скверный опыт с немецкими издателями и тому подобное. Всё-таки он мелкий человек. Довольно презрительная оценка, которую он получает от братьев Херцфельде, Бехера, Гросса, заслуженна. У меня не хватило духу уговаривать его остаться немцем; я чувствовал сдерживающее влияние своей гордости.

Закс, коммунистический банкир (кстати, малосимпатичный мне, но неизбежный из-за своей связи с Брайтшайдтом), рассказал, что сегодня на Александерплац снова стреляли и что в «Кайзерхофе» открылся игорный клуб, который снял все большие залы за 40 000 марок в месяц и взял таких людей, как африканский лейтенант Грец и некий Гогенлоэ, на работу директорами с окладом 4000 марок в месяц. Торжественный банкет по случаю открытия с семью блюдами и обильным шампанским был высшего класса. Холльман, Закс, Брайтшайдт отправились туда в полночь. Иностранцы слушали раскрыв рот, пока Закс высказывался с семитским бесстыдством и фантазией; Чикаго, Рим и Париж обступили его, словно образовав венок; Харрисон в улыбке демонстрировала белоснежные зубы и выражала сожаление. И многим, наверное, приходили на ум изрешеченные пулями дома на Александерплац и еще не отомщенные мертвые матросы.

Берлин. 28 марта 1919. Пятница

Антанта под угрозой прервать перемирие требует высадки польских войск Галлера в Данциге. Наша комиссия по перемирию отказала. Логически через три дня у нас снова должна быть война, и нам придется лишиться надежды на продовольствие. В отказе от ультиматума Антанты в Веймаре сошлись лидеры всех партий, включая «независимых». Мы снова внезапно оказались в большом международном кризисе. Однако Антанта, несомненно, уже дала трещину; ее польская политика настолько тупа, что со временем должна еще более поколебать прочность альянса. Я утром продиктовал для Агенена свой меморандум по польскому вопросу, обсудил его с Гильфердингом, который его одобрил, и послал Агенену, чтобы он в этом духе повлиял на Пуанкаре и Клемансо, если они еще не совсем зашли в тупик. Основные предложения: 1) уступка несомненно польских территорий согласно 13-му пункту Вильсона; 2) Данциг – вольный порт; 3) интернационализация всего течения Вислы. Осуществление возлагается на германо-польскую комиссию по Висле; 4) подобно комиссии по Висле – ряд дальнейших германо-польских межгосударственных хозяйственных административных органов; 5) совместное финансирование Польши немецкими и французскими банками.

Утром Бернхард опубликовал в Voss[ische Zeitung] рассказ Херцфельде о злодеяниях в Моабите и Плётцензее. Херцфельде, навестивший меня вечером, рассказал, что Роберт Бройер пригласил его в имперскую канцелярию и сообщил: если он будет продолжать издавать журнал, то его снова арестуют, так как правительство решило покончить с коммунистическими публикациями; он, мол, талантлив, симпатичен, и ему лучше отныне писать аполитичные стихи. Херцфельде был бледен и потрясен, но решил не отказываться от коммунистической деятельности. Он думал уехать в Мюнхен и издавать Die Pleite там. Я отговорил его от этого, так как тогда его сатира приобрела бы партикуляристский тон. Ему следует остаться здесь, официально отказаться от политики в заявлении в начале следующего номера и стать еще сатиричнее и ядовитее против режима, как все великие преследуемые сатирики от Свифта и Вольтера до Домье. Унтер-офицерское воинство, которое купает нас в крови, так тупо, что постоянно подставляется. Столь инертное и одновременно столь кровавое правительство до сих пор встречалось только в сказке. Даже царизм был остроумнее. Меттерних, преследования демагогов и Карлсбадские постановления кажутся культурными и гуманными, если сравнить их с работягой Носке, его расстрельными приказами и берлинскими убийствами. Вместо подлинного милитаризма социал-демократы воздвигли карикатуру, которая уже обагрена кровью. Лучше всего то, что они совсем не замечают, как те, кто настроен на старопрусский лад, с ликованием поощряют их самоосквернение. Плод сам упадет прямо в руки монархии – по крайней мере, так рассчитывают Рейнхард и Люттвиц.

Днем заседание комитета «Клуба (16 ноября)» при МИДе: Приттвиц, Рицлер, Борнштедт, Краус, Апельт, Грунелиус. Борнштедт яростно возражает против любого осуждения берлинских убийств в [журнале] Die Deutsche Nation не должны наносить удар в спину правительству. Якобы идет «концентрированная акция» от Гильфердинга до Бернхарда против правительства, в которой он отказывается участвовать; при этом он бросал на меня гневные взгляды. Приттвиц хотел достойного отмежевания. Вопрос должен быть решен завтра. Затем дискуссия о Лиге Наций, в которой все, кроме Крауса, приняли мою точку зрения, правда, Рицлер – с ненужной идеологией о том, что я стремлюсь к «федеративному государству», мировому федеративному государству; против чего Апельт выдвинул очень разумные юридические возражения, с которыми я согласился. Рицлер – неисправимый теоретик; вместо того чтобы браться за практику, он конструирует определения. Постепенно я понимаю роковую бесплодность политики Бетманна, главным представителем которой был Рицлер. Она словно рождественская елка, увешанная идеями, которым не хватает сока или движущей силы. Для Рицлера идея – всегда лишь предлог, чтобы чего-то не делать. Хотя он защищал мою точку зрения, мне становилось жутко от его завихрений. Это наименее одаренный человек для политики как организованного действия из всех, кого я встречал. Всё его мышление по природе своей выливается в организованное бездействие, организованную импотенцию, которая выдает себя за высшую мудрость, переливаясь радужными красками. То, что Бетманн годами выносил эту игру в жмурки, доказывает и его недостаточную одаренность. Бисмарк или Наполеон выгнали бы Рицлера к черту после первого доклада.

Ф[риц] Г[узек] сообщил, что контрреволюционный путч запланирован на 7 апреля. Он полагает, что он может удаться. Рабочие одинаково озлоблены и против «Спартака», и против правительства; они требуют только покоя и слишком устали и разочарованы, чтобы спасать республику всеобщей забастовкой.

С сегодняшнего дня повсюду в городе снова видны усиленные патрули, которые останавливают и обыскивают экипажи на мостах. У Гуго Симона, бывшего министра финансов, позавчера был обыск, потому что он получил три ящика вина. Полагали, что там оружие. Нервозность правительства сильно нарастает.

Берлин. 29 марта 1919. Суббота

У меня завтракал Масильи. Беседа в основном о социалистических преобразованиях в обществе. Он сказал, что глубина и распространенность движения за обобществление в Германии и его уже достигнутые успехи поразили его. Во Франции об этом не имеют понятия. Я обратил его внимание на то, что всё достигнутое было проведено против воли правительства. Он сказал, что именно это доказывает неодолимость и подлинность движения. О «камуфляже», который предполагают во Франции, именно поэтому не может быть и речи. Он утверждает, что посылает во Францию подробные отчеты; но там их, вероятно, никто не читает. Клемансо этим не заинтересовать; а больше никто не считается. Но если французские рабочие вдруг увидят, что произошло в Германии, то они ускорят события; а подходящих вождей, которые могли бы направить дело в упорядоченное русло, у них нет. Тома, самый способный, потерял их доверие.