Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Бернсторф признал, что это хорошо и важно; но как? Главное – указать на нарушение Антантой договора, что она не соблюдает 14 пунктов[353]: «клочок бумаги». Я сказал, что сам Шейдеман должен понять, что он теперь навсегда скомпрометирует себя, независимо от того, откажет он или согласится. Следовательно, его эгоистический интерес – допустить сейчас Гаазе. Бернсторф делал вид, что убежден, но остался апатичным. У меня сложилось впечатление, что он гораздо менее гибок, оживлен и современен, чем Ранцау. Я был разочарован, обнаружив у него эту устарелость. Его нельзя было расшевелить из состояния удовлетворенности пассивным использованием вероломства, заключающегося в отказе от обещанной договорной основы; хотя ясно, что ничего нельзя будет достичь этим причитанием, если его затянут Шейдеман и Эрцбергер. Нам просто заткнут рот списком договоров, которые мы сами нарушили с согласия этих двоих! – Бернсторф рассказал, что несколько дней назад Шейдеман сильно забеспокоился, когда ему сообщили, что Ранцау ведет переговоры с «независимыми». Шейдеман и не думает уходить в отставку. Бернсторф должен это знать; так как он был – и, вероятно, это всё еще так – близок к Шейдеману.

Берлин. 13 марта 1919. Четверг

Диктовал проект программы младодемократов. – Вечером собрание нашего «революционного» клуба у Кассирера: Гильфердинг, Кестенберг, Ледерер, Брайтшайд. Дойблер, Гуго Симон, советник юстиции Вертхауэр, редактор Дёшер из Vorwärts, англичанин Янг, коммунист из министерства культуры, Фистер. Последний изложил мне проект школы для пролетариев, которая должна готовить заводских членов совета. Я требовал нечто подобное в проекте программы и показал его Фистеру. Вместе с Дойблером поручили юстицрату Вертхауэру взяться за защиту интересов Виланда Херцфельде. Его, по словам Дойблера, перевели из Моабита в Плётцензее. Художника Гросса, как рассказывал Дойблер, солдаты хотели арестовать в его ателье; он по подложному удостоверению выдал себя за другого и с тех пор в бегах: ночует то здесь, то там (как я тогда в Варшаве). Белый террор свирепствует беспрепятственно. Расстрел 24 матросов правительственными войсками во дворе дома на Францёзишештрассе, похоже, был ужасным убийством; люди хотели просто получить жалованье в кассе управления, находившейся в том доме. Некий «Лео», недавно упомянутый Кестенбергом и Симоном как главный руководитель и организатор коммунистов, также был убит; его звали Йогихес, и он был застрелен солдатом в здании уголовного суда в Моабите. Ходят слухи, что доктор Эрнст Майер убит; но Гильфердинг это опроверг. Гибель Йогихеса, кажется, очень тяжелая потеря для коммунистов. Янг, бывавший в Лихтенберге, говорит, что там было всего несколько сотен спартакистов; правительственные войска могли бы войти сразу, если бы захотели. Почему они предпочли затянуть дело? В Галле, где Янг также был, всё было совершенно спокойно, пока не пришли войска Носке. Янг говорит, что теперь он убедился: дух, который воодушевляет Носке и его гвардию, есть не что иное, как старый милитаризм, вновь поднимающий голову. Он, вероятно, прав, если под милитаризмом понимать жестокость и высокомерие. Носке сегодня в Веймаре произнес в высшей степени прискорбную по тону, солдафонски-хамскую речь, в которой провозгласил свою победу над внутренним врагом; совершенно отвратительно! Все духовно и этически порядочные люди должны отвернуться от правительства, так легкомысленно и нагло играющего жизнями своих сограждан. Последние восемь дней по его вине, из-за его безответственной лжи и кровопролития нанесли немецкому народу рану, которая не заживет и за десятилетия. Настроение против него сегодня вечером колебалось между омерзением и презрением. Вероятно, то же чувствовали люди во Франции по отношению к Наполеону III после государственного переворота, как здесь сейчас по отношению к Носке и Шейдеману. Примечательно было сегодня вечером в этом революционно настроенном обществе присутствие Арнима в военной форме с его [орденом] Pour le Mérite [ «За заслуги»].

Берлин. 14 марта 1919. Пятница

Заседание программного комитета нашего Ноябрьского клуба при МИДе: присутствовали Приттвиц, Бюлов, Грунелиус и Борнштедт. Я изложил свой проект программы, который составил как можно более умеренно. Но он уже вызвал опасения. Борнштедт, который видит [интересы] демократических денежных мешков, упорно тянул вправо. Бюлов предложил разделить [проект] на три части – общие принципы, цели и ближайшие меры, – чтобы таким образом получить пространство для оппортунизма. У меня возникают сомнения, стоит ли мне в этом вообще еще участвовать. Жаль было бы из-за Бюлова. Разногласия по вопросу об обобществлении, которое я хочу провести в принципе во всех сферах крупного капитала, потому что только так может возникнуть основа для демократии у нас, и по вопросу о городской земельной собственности, экспроприации и коммунализации которой я требую. Борнштедт полагал, что так мы потеряем демократических избирателей, ушедших вправо. Если не удастся создать партию индивидуальной свободы на социалистической основе, индивидуальная свобода исчезнет в нашей стране и, вероятно, во всём мире.

С Бюловом потом [говорил] о мирном вопросе. Он советовал Ранцау сначала потребовать представления всех условий мира; затем объявить их неприемлемыми. А если Антанта скажет, что они не подлежат изменению, отказаться от подписания мира, но одновременно запросить, каковы были бы условия для снятия блокады, эвакуации оккупированных территорий и возвращения пленных без заключения мира. Вероятно, Антанта ответит: те же условия, что и для заключения мира. Тогда Ранцау должен подписать его, выразив протест, и только соглашение по упомянутым трем пунктам, а не мир. По мнению Бюлова, тогда всё дело рухнет в кратчайший срок, поскольку отсутствие мирного договора вскоре сделает положение Антанты невыносимым. Бюлов объясняет это на примере из собственного опыта в Брест-Литовске; тактика Троцкого поставила нас в величайшее затруднение, потому что мы требовали гораздо большего, чем действительно хотели достичь, и «теперь так и остались со своей несправедливостью». Великий вопрос в том, откажется ли Антанта снять блокаду без заключения мира. Я верю, что она не может или не будет рисковать голодом в Германии. Возможно, она сначала попытается блефовать и продолжить блокаду; но затем будет вынуждена уступить.

Вечером в Vorwärts официозная статья Перед новым мировым решением, которая готовит к отказу от мира с Антантой, сближению с Россией и началу Германией пропаганды мировой революции: «Германия не станет легкомысленно разрушать возможность прийти с Антантой к сносному миру. Но мы должны привыкнуть к мысли, что она, возможно, уже разрушена безумными и преступными решениями, принятыми той стороной; и тогда нам не останется ничего иного, как с открытыми глазами и с полным осознанием последствий пойти другим, тяжелым путем… Если (лучший) путь будет насильственно прегражден, тогда катастрофа станет неизбежной не только для Германии, но и для всего остального мира…» Одновременно повсюду расклеены маленькие плакаты в виде экстренного выпуска, призывающие немецкий народ, ставя подпись, не становиться соучастником преступного насильственного мира, который лишь подготовит новые войны. Таким образом, курс взят резко на отказ. Сомнительно, что это сделано в надежде смягчить условия в