Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Надольный сегодня назначен представителем МИДа при Эберте.

В 6:30 я зашел за ним в Национальный театр, так как он сегодня вечером уезжает в Берлин. Он уже (меня это поразило) пересказал мой замысел о Лиге Наций секретарю Ранцау Редлигеру, который пришел от него в восторг; потому что сегодня поступила телеграмма, что в Англии определенные круги очень недовольны проектом Вильсона и конфиденциально советуют Германии оказать сопротивление, выдвинув собственную идею. «Идея уже найдена!» – якобы сказал Надольный Редлигеру. Редлигер должен подготовить Ранцау, а я, по возможности, завтра его проинформирую. Меня пугает явная сила обаяния этой концепции. А вдруг она ошибочна?!

У правительственного салон-вагона встретил Штреземана, которого, следуя предложению Надольного, пригласил на вечер понедельника. Прыжок в паутину веймарских интриг! После разговоров с Надольным у меня впечатление, что Национальное собрание – нечто среднее между пивной и конклавом. Большая политика ведется в стиле пивной, а малая – в более высоком и утонченном стиле коллегии кардиналов. В мой дом, до сих пор наполненный воспоминаниями о ван де Вельде, Гофманстале, Гордоне Крэге, Майоле, Родене, Боденхаузене, Людвиге фон Гофмане и Ницше, это странно врывается; как фабричная труба в пейзаж.

Штреземан рассказал, что на время власти спартакистов устроил жену и детей в Брауншвейге[340]. У них там прекрасная жизнь, снабжение, зимние виды спорта и т. д. Он направил к детям репетитора, поскольку сейчас не может с чистой совестью позволить им учиться в берлинских школах.

Экстренные выпуски газет сообщают, что вдобавок к убийству Эйснера еще и Ауэр и несколько других людей убиты на открытом заседании баварского ландтага. Пока неизвестно, спартакистами или офицерами.

Веймар. 22 февраля 1919. Суббота

Гота[341] объявила войну Германской империи и формирует из 95-го батальона собственную готскую армию. После кровавого карнавала – арлекинада.

Днем, незадолго до его отъезда, состоялась беседа с Ранцау в замке; он вечером уезжает в Берлин. Его слуга из-за каких-то семейных событий уехал, Ранцау пришлось самому собирать вещи, поэтому он принял меня несколько утомленным. Я сначала набросал ему свою идею о Лиге Наций, к которой он был подготовлен Надольным. Мой намек, что на этом пути можно было бы достичь и сотрудничества с Россией и большевиками, он подхватил и сказал: поистине широкой политикой для Германии была бы, без сомнения, политика совместно с Советской Россией против Антанты. И он тоже думает о такой политике, более того, именно ее он охотнее всего хотел бы проводить. Реверанс в сторону большевиков в его речи я уже заметил. Только он боится, что на этом пути нам придется сначала пройти очень скверный и опасный участок; и поэтому он до сих пор отступал перед этим. Но если Антанта доведет нас до отчаяния, если уж мы получим большевизм в стране, он пойдет этим путем: захочет встать во главе движения и расширить его. Ранцау уже сказал одному английскому журналисту в Копенгагене: если Антанта своими мерами загонит нас в большевизм, он позаботится, чтобы он не остановился у наших границ. Моя идея о Лиге Наций была для него, очевидно, привлекательна главным образом как трамплин в Россию; по крайней мере, дольше всего он останавливался на этой перспективе. Его единственное критическое замечание относилось к тому, что национальная вражда проникла в международные организации, такие как Рабочий Интернационал, церковь и т. д. Он попросил меня подготовить письменное изложение, которое я ему и передал вечером на вокзале. Затем я предложил ему далее, если идея его заинтересует, разработать устав Лиги Наций; только попросил предоставить в мое распоряжение кого-нибудь из юридического отдела, чтобы помочь с формулировками. Он это одобрил, но сказал, что будет трудно прислать кого-то в Веймар; тогда мне пришлось бы приехать в Берлин. Он сам, вероятно, хотел вновь приехать на несколько часов во вторник, а вечером уехать обратно в Берлин, я мог бы тогда поехать с ним. Мое впечатление, что и для Ранцау план заключает в себе нечто захватывающее. Он спросил, считаю ли я, что нам следует немедленно его обнародовать? Надольный, кажется, против сотрудничества с большевиками; он полагает, что они скоро падут. Ранцау дал понять, что здесь он иного мнения. Я сказал, что Надольный в рамках моей идеи не отвергал сотрудничества с большевиками, иначе ему пришлось бы отвергнуть весь план. Следует ли нам немедленно его обнародовать, предлагать ли нам план в целом или применять его в более или менее гомеопатических дозах как паллиативное средство – это политический вопрос величайшей важности, на который я не решаюсь ответить с ходу.

Затем я перешел к внутренним отношениям, сказал Ранцау, что ожидаю всеобщего катаклизма в ближайшие два-три месяца. Ранцау кивнул, он такого же мнения. Я сказал: на мой взгляд, существует лишь совсем небольшая вероятность, едва ли 25 %, что хоть что-то сможет предотвратить эту вторую революцию. И всё же я говорил с «независимыми» на правом фланге партии, которые тоже хотели бы избежать катаклизма, и из этих разговоров получил впечатление, что благотворно подействовать могли бы прежде всего две меры: привлечение рабочих советов к помощи безработным и немедленная передача горных предприятий под общественное управление и контроль на основе одного из отчетов комиссии по обобществлению. Ранцау осведомился, с кем я говорил. Я назвал Гильфердинга и Брайтшайда. Ранцау не хотел признавать, что правительство ничего не делает: у нас ведь только что появилось законное правительство; а прежнее, временное, не считало себя вправе декретировать большие изменения. Я сказал: народ на это не смотрит. Народ чувствует только то, что совершил революцию, разогнал старый режим, завоевал себе право на лучшее будущее, но через три месяца всё еще стоит на том же самом месте, что и накануне революции.

Затем я между прочим сказал, что назначил визит Штреземана на понедельник и попытаюсь выяснить, что, собственно, он имеет против Ранцау. Ранцау тут же ухватился за это, прося лишь, чтобы я не давал Штреземану оснований почувствовать, что Ранцау его обхаживает. Впрочем, он не знает, что сделал Штреземану. Он может припомнить единственное: они как-то раз не застали друг друга при визите. Но это было уже три года назад. Очевидно, мое вмешательство было для него очень ценно.

Когда я хотел перейти к польскому вопросу, который намеренно поставил в конец, поскольку имею тут и личные интересы, Редигер зашел за Ранцау для отъезда. Но я договорился, что мы встретимся здесь снова во вторник.

Краткая формулировка моей мысли: высшую власть (военную, бойкот и т. д.) над войной и миром и международным правом должен получить не союз государств, а организация организаций, которые и