Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

всё мелколесье: всех этих «-манов» можно перетасовать, и никто не заметит. И Ранцау – маленький человек, только немного ловчее и умнее других; поэтому правительство при первом же его личном жесте ухватилось за него. В Германии лишь пивной политикан имеет шанс. Нужно быть «популярным», пробираться через кабак, иначе ничего не добьешься. Но кто на такое способен, тот не человек духа. Он знает лишь одну-единственную личность поистине большого калибра в Германии: Гуго Стиннеса; но ему не до Германии, он нажил 300–400 миллионов во время войны и работает только на себя и свою власть. В правительстве и парламенте сегодня везде видны те же старые лица, что и вчера. Революция породила только одного нового человека: Носке. Впрочем, тот, кажется, хорош. В остальном: офицеры, чиновники, полицейские на улице, обыватели в пивной – всё те же старые. Как же можно предстать перед человечеством и сказать ему, что немецкий народ обновился? В этом – неискренность Эйснера. Его публикации и самообвинения имели бы смысл лишь в том случае, если бы за ними стояли 50 миллионов немцев; но поскольку так думают едва ли несколько тысяч, они вводят в заблуждение. Революции у нас вообще не произошло, ничего не случилось: лишь маленькая военизированная забастовка.

Ратенау разглагольствует обо всём этом в самоуверенных длинных речах, в которых часто даже верные вещи освещаются неверно. В общем, он человек фальшивых нот и криводушных ситуаций: коммунист – в кресле из камчатного полотна, патриот – из снисхождения, новатор – на старый лад. Он виртуоз; но, к сожалению, также и «великий человек», который слишком заботится о своем памятнике, и эта посмертная бронза тяготеет над его духом: пятнадцать лет назад он был и гибче, и мощнее. Сегодня его речь, несмотря на помпезный тон, за исключением нескольких верных наблюдений, стерильна; его позиция – смесь озлобления и тщеславия, чему, несомненно, способствуют его весьма запутанные отношения с женщинами; нечто от старой девы мужского пола заложено в нем и его мышлении, в его надменности. Фраза Шикеле о нем: «От сырья – в пророки» – почти справедливо передает эту диспропорцию.

Матрос-подводник Вилли, которого я знаю и встретил сегодня, был весьма подавлен, и я спросил, что с ним; он робко признался, что не может пережить сдачу флота. У него больше нет радости в жизни. На подлодке у них было хорошо; царило товарищество, пережито тяжелое и прекрасное, и всегда с товарищами был девиз: «В тяжелый час не падать духом!» У него еще осталась фотография подлодки; этот снимок у него, по крайней мере, не отнимут.

Я спросил, верит ли он в такое товарищество также со всем нашим немецким народом и с человечеством? Он сказал, что понимает, чего я хочу. Это тоже очень красиво, «но на свете слишком много дурных людей».

«В тяжелый час не падать духом». Это нехитрое жизненное правило простого человека – одно из самых прекрасных и храбрых, что я знаю. Почти бездумное отчаяние этого бедного храброго парня – тоже часть нашей народной трагедии, которая течет так мрачно и глубоко сквозь дикое веселье и суматоху, царящие рядом и между делом. Насколько достойнее и человечнее, чем пустое снисхождение Ратенау.

Жена Пауля[339], молодая, хорошенькая и трогательно непритязательная, прошлой ночью скончалась в Веймаре.

Веймар. 21 февраля 1919. Пятница

Утром выехал в Веймар поездом Национального собрания; из Берлина в 8:30, прибыл в Веймар в час дня. Пауль на вокзале совсем разбит. Его несчастная жена умерла от преждевременных родов.

Эйснер сегодня утром убит в Мюнхене неким молодым графом Арко, которого солдаты, сопровождавшие Эйснера, тут же забили насмерть. Скверное дело. Надольный, который живет у меня уже двое суток, днем принес известие, что спартакисты отомстили за Эйснера, напав и убив военного министра Россхауптера, тяжело ранив министра Ауэра. Ландсберг, от которого пришел Надольный, спрашивал его, считает ли он правительственные войска в Берлине и здесь надежными? Ожидают, что мюнхенские убийства будут иметь последствия. Если войска надежны, надо, стиснув зубы, довести дело до конца; если нет, всё может рухнуть.

Затем Надольный, чтобы меня сориентировать, описал здешние интриги против Ранцау. Положение Ранцау в правительстве незыблемо. Но Рихтгофен совершенно открыто метит на этот пост. Впрочем, вчера вечером Weimarer Zeitung, местный орган Немецкой народной партии, в бросающейся в глаза форме сообщила, что Рихтгофен рассматривается как кандидат на пост министра иностранных дел и что, несмотря на все опровержения, положение Ранцау поколеблено. Поскольку это сообщение, очевидно, преследовало двойную цель – повредить и Рихтхофену, и Ранцау, оно должно исходить от противника обоих. Ну а Штреземан, как известно, смертельный враг Рихтгофена и одновременно недруг Ранцау. Следовательно, надо заключить, что духовным автором выступил Штреземан. Ранцау очень чувствителен к такого рода вещам. Если бы я мог помочь ему избавиться от Штреземана, тогда я бы имел у него большое влияние. Надольный намекнул, что это мне, возможно, могло бы очень пригодиться, так как в министерстве в результате привлечения Тёпфера, Виктора Науманна, Августа Мюллера и других часть чиновников стала очень негативно относиться к посторонним и, вероятно, уже так или иначе дала это понять статс-секретарю. Из-за этого и Лангверт, и Ранцау стали очень осторожными и боязливыми. Мой случай, правда, иной, поскольку я еще месяцы назад был назначен кабинетом посланником и, по мнению Лангверта, до сих пор остаюсь в этой должности. Всё было бы хорошо, если бы я укрепил свою позицию у Ранцау, отгоняя от него некоторых докучливых мух.

Таким образом, я получил представление об атмосфере, царящей в ближайшем окружении Ранцау. Впрочем, Надольный описывает его как трудного в работе, но при этом доступного для предметных аргументов и идей. Если заинтересовать его предметно, игра выиграна. (Судя по сказанному ранее, всё же с оговоркой.)

В польском вопросе Надольный придерживается той точки зрения, что нам следует стараться политически вредить полякам в отношениях с Антантой как можно больше, одновременно вступая с ними в экономические связи. Ранцау спрашивал его, не считает ли он, что следует попытаться вступить с поляками в переговоры? Надольный ответил, что он очень за, но так, чтобы мы позволили полякам приблизиться к нам, а не сами шли к ним. У нас есть средства заставить их сделать так. Эту точку зрения Ранцау одобрил.

Я набросал Надольному свою идею о Лиге Наций. Он понемногу проникался энтузиазмом, и чем яснее она ему становилась, тем больше. Прежде всего, он считает идею о том, что рабочие должны взять дело мира в свои руки интернационально и могут путем объявленной [международной] исполнительной властью забастовки простым способом принудить мятежное государство к миру, – идеей, стоящей выше Лиги Наций и, следовательно,