Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

времена, нельзя. Революционной идее союза великих держав мы должны противопоставить другую революционную идею. Краус закричал, что это же большевизм в международном праве! И поразительным образом ему шумно возразил состоящий сплошь из политических чиновников МИДа комитет: да, тогда мы, значит, большевики! Мы этого никоим образом не отрицаем. Краус спрятался за словами, что вопрос будет отныне передан на рассмотрение всей группы; если та его одобрит, тогда мы – ультрапацифисты такого толка, каких еще не бывало; разрушители государств; но решению группы он (так дал понять) подчинится.

Бюлов, кажется, моя самая сильная опора. Он слывет наиболее способным из младших чиновников политического отдела МИДа. Люди, правда, до сих пор едва ли отдают себе отчет, как далеко налево они продвигаются с принятием системы советов, формулы «Сначала обобществление, потом индивидуализм и демократия» и моих антигосударственных идей о Лиге Наций: гораздо левее «независимых», навстречу полному ниспровержению прежнего государственного и общественного порядка. В сравнении с этим социал-демократы, старая «партия переворота», были робкими реформаторами. Любопытно, высидит ли «Демократическая партия» это кукушкино яйцо.

Ромберг зашел потом в Немецкое общество. Он тоже подхватил мои идеи о Лиге Наций. Сказал, что уже намекал на них Бергену; тот был особенно привлечен ролью, которая отводится католической церкви. Ромберг выдвинул несколько возражений: как я представляю отбор объединений, которые должны стать основой моей международной организации? Ведь нельзя же привлекать только рабочих и попов (он, правда, не сказал «попы», так как настроен по-христиански; но его возражение сводилось к этому). Я признаю весомость возражения и должен над этим подумать. Правда, я не вижу других правомочных, кроме представителей труда и представителей духа (в качестве которых риторически могут пока сойти попы). Также крупные технические советники, изобретатели и руководители (такие люди, как Стиннес, Ратенау, Эдисон) принадлежат в этом смысле к «попам». Вопрос сводится к тому, чтобы поднять очень сложную организацию духа на ту же высоту, что и гораздо более простую организацию труда; и затем найти modus vivendi между ними в мировой исполнительной власти. Перед папством в средние века стояли сходные задачи, и оно почти преуспело в их осуществлении.

М[акс] Г[ёртц], сам в прошлом рабочий, был потрясен, когда я в общих чертах изложил ему свои мысли. Он умолял меня оставить это, поскольку подлость рабочих, которых он знает (сплошь завистники и обыватели), неминуемо должна погубить любую организацию, основанную на них. Это начинание – мой смертный приговор. Меня убьют – либо сами рабочие, либо правительство. Всё, что я говорю, верно, но неосуществимо из-за человеческого фактора. Если я продолжу идти этим путем, мы станем злейшими врагами, хотя он покончил бы с собой, если бы со мной случилась беда.

Берлин. 20 февраля 1919. Четверг

Первый весенний день. Теплая ясная погода, в мягкости которой уже ощущается лето.

Был у Вальтера Ратенау в особняке его матери напротив итальянского посольства. Прекрасно спроектированные лестницы и залы в стилях ренессанс и ампир; по плану, который, по его словам, он сам разработал совместно с Зайдлем. Я не видел его со времени революции; но хотел теперь поговорить о политическом положении и особенно о Лиге Наций. Мы сидели в немного чопорном итальянском зале эпохи Ренессанса, с фресками на потолке и изысканным паркетом, в креслах со львами. Ратенау говорит, что уже некоторое время принимает визиты десятков американцев и англичан, которые хотят его видеть, но чье отношение единодушно выражает сострадание к нему из-за того, что он принадлежит к такому народу – народу, на который они взирают с невиданной еще в мировой истории смесью отвращения и презрения. Их отношение такое же, как у христиан к тем или иным выдающимся евреям, которых терпят, но жалеют из-за дурной еврейской родни. Он, будучи евреем, прекрасно знает эти взгляды и вежливо-презрительные обороты. Правда, тяжело, после того как терпел их всю жизнь как еврей, страдать от них теперь во второй раз как немец. Но нельзя использовать свой народ как трамплин, чтобы вознестись над ним; надо держаться его, даже если открываются более удобные пути.

К большевизму он выказал сильную склонность. Это грандиозная система, которой, вероятно, принадлежит будущее. Через 100 лет мир будет большевистским. Нынешний русский большевизм подобен чудесной театральной пьесе, которую играет заштатная труппа скверных актеров. И Германия, если он к нам придет, поставит коммунизм точно так же, в заштатном стиле. Нам не хватает людей для столь чрезвычайно сложной системы. Она требует гораздо более тонкого и высокого организационного дарования, чем то, что можно найти у нас. Нет людей достаточного калибра; возможно, они есть у англичан и американцев. Мы, немцы, можем организовывать только что-то на уровне а-ля фельдфебель, а не на той высокой ступени, которую требует большевизм. Ночью он большевик; но днем, когда видит наших рабочих, наших чиновников, – нет или еще нет (он несколько раз повторил это «еще нет»).

Идею противопоставить вильсоновскому союзу государств Лигу Наций на базе международных организаций он критиковал, исходя из презрения и ненависти мира к Германии. Он полагал, что эти чувства столь могущественны, что проникли в любую международную организацию, будь то хоть масонство, хоть церковь, хоть Интернационал, где сидят граждане стран Антанты. Поэтому нельзя строить ничего на какой-либо международной организации, в которой участвуют народы Антанты, так как там мы всегда будем в загоне. Но все существующие международные объединения и ассоциации переплетены с Антантой. Его план – иной. Собственно, нам следовало бы вообще отказаться от вступления в вильсоновский союз. Но наша общественность, особенно социал-демократы, этого не допустит. Поэтому он исходит из худшего: мы вступим. Другие страны, например Россия, вероятно, останутся в стороне. С ними нам следовало бы сначала искать совершенно неполитические контакты и точки соприкосновения, основать нечто вроде «Салона отверженных»: посредством межпарламентских совещаний, научных конгрессов и подобного всё теснее завязывать связи и затем, когда внутри Лиги Наций начнутся неизбежные интриги и расколы, опираясь на этих отвергнутых, взорвать союз и вынудить создать лучшую организацию.

Всё это – движение в старой дипломатической колее, в которой мы проявили такие таланты! Соответственно, уже предвкушаю успех! Но он излагал это как высшую мудрость и прибавил, что сам, впрочем, работает лишь для будущего; с настоящим ничего не поделаешь. Можно лишь кое-где подправить какую-нибудь малость. Так, в начале войны он наладил снабжение сырьем, правда не без угрызений совести, поскольку задавался вопросом, не лучше ли дать событиям идти своим чередом, к ужасному, но быстрому концу, «подтолкнуть падающего»[338]. За исключением таких вспомогательных мер, он работает для будущего. Он-то его не упустит. Сегодня – время маленьких людей. Один похож на другого: Шейдеман, Науманн, Кюльман;