Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Жалоудек непонимающе взглянул на Ченека, а затем они снова стали слушать оратора:

— …ныне, когда западные державы предпринимают систематические попытки задушить Австрию и Германию голодом, нами, достопочтенные дамы и господа, был дан в интересах элементарного выживания существенный программный импульс к систематическому проведению акции по самоснабжению, опирающейся на твердую уверенность, что запасов хватит на все время, пусть даже и в ограниченном количестве — наряду с продуктами домашнего производства при условии их наиболее целесообразного распределения…

— А что мне в этом случае делать? — снова шепотом спросил Жалоудек.

— Поздравь, конечно!

— Ты припишешь несколько слов? Или не хочешь?

Ченек отрицательно помотал головой и тихонько поднялся со своего места.

— Передай мои извинения господину из Праги и пану председателю, — прошептал он и ушел с совещания, чтобы избежать мучительных для него расспросов Жалоудека.

Он шел пешком по забрызганному грязью шоссе из Бржешнице в Тврдице, в Либодржице, в свою «Швейцарню». Был канун весны; ветер раскачивал верхушки тополей в аллее.

«Пощечина не забывается», — подумал он, внезапно разволновавшись после долгих лет безмятежного покоя и затосковав, как охромевший конь, которого веселая, лихая кавалерия оставила на произвол судьбы.

Ченек не знал, как мало видела радостей и какую бездну мук претерпела Вики с тремя своими очередными любовниками, чтобы ручьями слез и ценою нечеловеческих страданий искупить гордыню и своеволие молодости.

Ничто ей не было прощено.

И все же не забыла она первого, гержманицкого унижения.

Учительский совет бржешницкой гимназии вынес решение наказать Мишу — четыре часа карцера и, как положено, двойка по поведению за повторный срыв урока, за драки с одноклассниками, грубиянство и подстрекательские действия, за безнравственные рисунки на стенах школьного помещения и еще за то, что изобразил на доске в чем мать родила свою классную воспитательницу, преемницу профессора Кебрле, отправленного администрацией на пенсию.

Директор гимназии, пожав плечами, повторил пану Энгельберту:

— Мальчик относится к мускульному типу! Я только что прочитал об этом научную статью в «Учительском вестнике».

В тот момент в географическом кабинете вел с Мишей душеспасительную беседу учитель закона божьего, отец Норберт.

Старенький добродушный священник не был согласен с педагогическим советом. Он был уверен, что Миша — неиспорченный мальчик, что, напротив, у него доброе сердце. Он захотел предпринять последнюю попытку ласковым словом наставить на путь истинный заблудшую гимназическую душу.

— Сядь, оболтус! Сперва я расскажу тебе весьма трогательную историю о своем патроне, святом Норберте. Не считай ворон! Не глазей на «Памятник Киру»! — приказал священник, встав и перевернув картину тыльной стороной.

— Ну так вот! — он сунул в нос понюшку табаку и молитвенно сложил руки. — Норберт происходил из богатой и знатной семьи, проживавшей в Клевенском воеводстве. Юношей он отдал дань дракам, гульбе и распутству. Он был рослый, всегда готовый пустить в ход свои тяжелые кулаки и дерзкий на язык. О нем шла дурная слава. Где какое бесчинство — там и Норберт. Разгульная жизнь сбила молодого человека с праведного пути. Его родители хотели, чтобы он стал священнослужителем. Юноша принял младший монашеский чин. Потом, однако, он воспротивился посвящению в сан. А почему, Михал? Потому что должен был бы отказаться от пороков, которых в нашей плоти неисчислимое множество.

Михал сидел не шевелясь. Он смотрел в окно, на крышу противоположного дома, заметив на громоотводе какой-то узелок.

— Над чем смеешься, оболтус?

— Над громоотводом, ваше преподобие!

Старик повернулся, с минуту глядел в окно.

— Нашел над чем смеяться! Оболтус и есть! Это трубочист шел по крыше! Сядь и слушай! Как-то раз дружки Норберта, молодые дворяне, надумали устроить в одном селе попойку и позвали Норберта. Пошел он туда. И вот в дороге застала его страшная гроза. Земля прямо содрогалась. Норберт вонзил шпоры в коня, но тут сквозь шум он услышал голос напуганного грозой слуги: «Господин мой, не надо ехать на пирушку, вернемся домой, ибо воля Господа против нас…» Куда ты все смотришь, парень?

Михал, не отрываясь, смотрел на громоотвод. Достаточно было чуть-чуть повернуть голову, как узелок, подпертый утолщением стекла, вспрыгивал вверх по громоотводу; стоило слегка отклониться назад — и он шустро сбегал вниз.

— Итак, продолжим! — со вздохом сказал священник. — В ту минуту раздался ужасный удар грома. Конь и всадник упали на землю. Норберт лежал оглушенный. Когда же он пришел в себя и понял, насколько близка была смерть, какие муки принял бы он в аду за все свои проказы, — его осенило, что это милосердный бог послал ему знамение. И подняв очи к небесам, он воскликнул: «Боже милостивый, как повелишь мне поступить?» Могучий глас ответил ему: «Откажись от греховной жизни, покайся и стань на путь добродетели!» Михал, не дергай головой, когда я говорю!

Поскольку Миша все-таки дергался, стараясь вывести узелок на самый кончик громоотвода, а оттуда выстрелить им в небо, тяжелая костлявая десница священника пала на его лохматую голову.

— Ой-ой, ваше преподобие! За что подзатыльник-то?

— За баловство! Что с тобой, уж не пляска ли святого Витта?

Миша сел бочком и сокрушенно поник головой. Учитель закона божьего снова взял понюшку табаку и продолжал:

— Ну так я доскажу тебе эту историю. Итак, Норберт пришел домой пешком и заперся в своей комнате. Он плакал, вспоминая все совершенные им мерзости, — как и ты будешь плакать, Михал! Затем, поступил в монастырь, вел благочестивую жизнь, странствовал по сарацинским землям и повсюду обращал грешников в веру господню, сам являя собою прекрасный образец добродетели, смирения и благочестия. Однажды…

— Ваше преподобие! — отчего-то оживившись, поднял Миша руку.

— Что тебе? Я еще не кончил!

— Ваше преподобие! Бети сегодня взвешивалась — она уже почти на сто килограммов тянет!

Старческая рука опять разгулялась.

Михал выбежал из кабинета, проскочил площадку с бюстом Его Величества и понесся во весь дух по коридору. Тут он налетел на дядю Энгельберта, который как раз вышел от директора.

— Подойди сюда, Миша! Хороших же вещей я о тебе наслушался! Закончишь четвертый класс и поедешь в Кладно, к тете. Будешь работать в скобяной лавке.

Так все и исполнилось осенью 1917 года, ознаменовавшегося также тем, что пан Энгельберт был назначен главным лесничим вместо ушедшего на пенсию пана Флейшера.

Решение относительно Миши было принято в самую пору.

Глядя на его длинные руки, крепкие кулаки, озорную походку, любой человек делал вывод, что вот этот парень и станет одним из тех долгожданных членов общества, которым предназначено подпирать стальные балки, траверсы и другие тяжести.

Эти надежды полностью оправдались.

Из писем, присылаемых сестрой его матери, вышедшей замуж за Выгнялка, владельца скобяной лавки в Кладно, Ченек и Бети узнавали, что паренек не