Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

повелителе тврдицких ребят, в Мише, не имеющем ничего общего с благородным обликом дедушки Бедржиха или дяди Ченека. И сберегла чахлый отросток энгельбертовского рода.

Но каким путем!

Когда Лада сказал, что он прыгнул с курятника, Миша пренебрежительно засмеялся:

— А я прыгнул со второго этажа!

Это была чистая правда, что тут же, на месте подтвердил Вена, который наблюдал Мишин прыжок с дубового карниза «Швейцарни», а потом на четвереньках уполз сквозь живую изгородь, боясь встречи с разъяренной Бети.

Он стоял за кустом, глядя, как она гналась за Мишей, крича, чтобы он не попадался ей на глаза.

Потом, сделав петлю на конце проволоки, они через окошечко вытянули из подвала бутылку сладкого дядиного вина.

— Ей-богу, правда! — поклялся Миша.

— Подумаешь! — сказал Лада Когоутек. — Я вот прыгнул с моста вниз головой в речку!

— А я могу прыгнуть с кирпични! — заявил Миша и сплюнул.

— Не прыгнешь!

— Слабо! Это ж какая вышина! Нет, не прыгнешь! — засомневались ребята с кирпичного завода.

— Может, у тебя есть крылья?

— А вот прыгну! — сказал он.

— С самой высокой крыши, что над сушилкой? — спросили ребята.

— В воскресенье — прыгаю с самого высокого места над карьером! — торжественно объявил Миша и отправился со своими верными друзьями и тремя заводскими мальчишками в заросли, где происходили их сборища.

Весенним днем 1913 года, в пятницу, в кустах за графскими конюшнями, одиннадцать мальчишек и одна девчонка поклялись, что о готовящемся событии — прыжке Миши — ни одна душа не проговорится даже под страхом смерти.

Мы отметим эту дату, дабы увековечить сей героический поступок.

Так Миша сам себе устроил ловушку, хотя в душе не верил, что прыгнет с чудовищного холма выкопанной желтой глины или — как все почтительно догадывались — с половины высоты либодржицкой церкви.

Так — всему наперекор — он оказался лицом к лицу с необходимостью выполнить свое решение, отчетливо понимая, что он при этом убьется.

В ночь с субботы на воскресенье он спал неспокойно.

Утром во время завтрака позвал Бети:

— Тетенька…

— Ну, что еще?

— Мне надо тебе что-то сказать…

— Опять денег на тетрадки? На карандаши?

— Да нет, тетенька…

— Ну, быстрей!

— Я прыгну…

— Угомонись! У-го-мо-нись! Опять за свое? Попробуй выкинь еще чего-нибудь подобное! Как бог свят, обобью об тебя веник! — бранилась Бети, подметая кухню. — Ты видишь эту хворостину? А руку мою знаешь? Смотри же у меня!

По дороге в школу он решил, что после общей молитвы откажется от своего намерения — мол, заболели зубы. Однако не вымолвил ничего.

— Прыгнешь? — с сомнением спрашивали ребята.

— Конечно! — равнодушно ответил он.

После воскресного обеда он заколебался, с минуту посидел на ступеньке лестницы, а потом вошел к дяде в столовую.

— Я хотел бы у вас что-то спросить.

— Спрашивай. С удовольствием отвечу.

— Если я на спор поклялся, что сделаю какое-то дело, нельзя отказаться?

— Обещание следует выполнить.

— Обязательно?

— Никто не может тебя принудить, разумеется. Но если отступишь, то потеряешь честь, а она у человека — одна. Само собой, — помолчав, сказал, повернувшись на кушетке, дядя Ченек, — все зависит от того, что задумал сделать. Если что-либо нехорошее, кому-нибудь, к примеру твоему соученику, во вред, ты можешь отказаться от своего слова и заявить, что раздумал. Этим ты себя не уронишь, наоборот…

— А если никому не будет вреда?

— Тогда ты должен сдержать свое обещание без всяких уверток.

Миша получил ответ на свой вопрос.

Слова дяди Ченека прозвучали для него смертным приговором.

Если бы Миша пошел прежде к дяде, а не к Бети! Ему бы он наверняка все рассказал, ведь к родному человеку он питал больше доверия.

Если бы дядя был меньше занят устройством выставки скота графа Бонпланда в Тврдицах, а побольше уделял внимания Мише!

Если бы он был любопытнее! Если бы из деликатности и соображений приличия не уважал право мальчика о чем-то умолчать! Если бы он настаивал, побил его и хотя бы таким путем вынудил признаться, о чем идет речь!

Не знал Миша, что дядя Ченек происходит из рода Энгельбертов, над которым тяготеет проклятие. Что охотно и осмысленно стремясь делать добро, он невольно причинял зло, из-за чего и сам достаточно натерпелся.

Так отправился Миша совершать поступок, на который подвигло его самолюбие и подтолкнули ошибки Бети и Ченека. Отправился — наперекор тетушкиным розгам и в соответствии с дядиным принципом: «Дал слово — сдержи его».

Он вышел из «Швейцарни». Ноги у него подгибались от страха.

Миновав уже ворота парка, он вернулся.

Тихонько прошмыгнул в дом, осторожно нажал на ручку двери столовой, где спал дядя.

На цыпочках прокрался к кушетке, поцеловал его свисающую левую руку и выскользнул за дверь.

Съехав по перилам до половины лестницы, снова вернулся и заглянул в кухню.

Тетенька, ковыляя по плиточному полу, спешила перемыть посуду. Ей хотелось поскорее переодеться в праздничное платье и пойти к сестре, к которой приехал на велосипеде их брат, а потом вместе с ними — на вечернюю мессу.

Он с минуточку постоял, глядя на Бети.

Потом прижался к ней, поцеловал ее мокрую руку, державшую тряпку, и бросился наутек.

Через некоторое время в кухню вошел пан Энгельберт.

— А где Миша?

— Куда-то умчался.

— Он поцеловал мне руку!

— Мне тоже, — буркнула Бети, со стуком расставляя в буфете тарелки.

— Что бы это значило? Вы дали ему чего-то вкусного?

— Ни боже мой! Дурака валяет!

Миша был уже за пределами парка.

Огляделся вокруг.

Со слезами на глазах простился со всем и всеми, уверенный, что никогда больше не увидит ни «Швейцарню», ни дядю Ченека, ни тетеньку.

Он обогнул церковь и по тропе через поле побежал к графской кирпичне.

За сушилкой, где по воскресеньям не работали, собрались ребята.

Высокая крыша двухэтажного сарая, заполненного сырым кирпичом, загораживала ребят ото всех, кто шел по дороге, от экскурсантов из Тврдиц, которые уже брели группками по обсаженному черешневыми деревцами шоссе.

Из числа ребят были выбраны два почетных провожатых, с которыми Миша отправился в свой последний путь.

Им пришлось обойти кирпичню, глиняный холм, потом пробираться межой через наполовину вскопанное поле.

Он шел на казнь.

Сердце его бешено колотилось. Глаза напрасно высматривали еще хоть какую-нибудь надежду.

С великой радостью он поздоровался бы даже с полицейским.

Но нигде не было ни души.

Они молча прошли по пустырю, поросшему лопухами и чертополохом, а потом взобрались наверх, на площадку, обрывавшуюся у изгрызанного края карьера.

Миша снова огляделся.

Ни одного человека не видать в это ленивое солнечное воскресенье.

Даже бабка Пейшакова не пасла сегодня своих коз. А случись она тут, могла бы стать для Миши