Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Вы полагаете… Италия?

— Ах, эта Италия! Уж я-то знаю, что ей пришлось пережить…

— Что вы имеете в виду?

Тетя Лола помолчала. С минуту она водила пальцем по узору плюшевой скатерти, затем сказала:

— Это трудно, пан лесничий… Вы все-таки муж… супруг…

— Я дам телеграмму в пансионат! — решил Ченек.

— Не стоит, пан Энгельберт. Вики упряма. Добиться от нее чего-нибудь можно только добром. Но обид она не забывает… И Масопусты не простят… Нет, уж вы, пожалуйста, вообще ничего не предпринимайте!

— Но хотя бы теперь следует во всем разобраться!

— Да, конечно. Но не следовало с ней так грубо обращаться!

— Я хотел бы объяснить, как все получилось…

— Не надо, прошу вас. Вы ее били!

Ченек долгим взглядом посмотрел на тетю Лолу и встал.

Он вышел в прихожую и взял свою шляпу. Провожала его пани Птачкова.

— Бедная пани Вики, молоденькая еще… У нее было очень доброе сердце… Кланяйтесь Тврдицам, сударь…

Он услышал, как в двери повернулся ключ.

Ченек опять оказался на Коронном проспекте.

С минуту он в растерянности постоял на тротуаре перед лавкой с колониальными товарами, бессмысленно уставясь на ящик с апельсинами. Один фрукт был рассечен пополам, напоказ.

Потом медленно направился к вокзалу.

Если молодая жена, не прожив в браке и года, рвет союз, которому, на взгляд тврдицких кумушек, все сулило безмятежное счастье, если она оставляет дом, устроенный с вложением немалых средств по ее собственному вкусу, то уж не супруг ли тому виной?

Вероятнее всего!

Ченек лежал на дне темной ямы, в грязи бесчестья.

Может, раненый Луиджи при смерти? И она, по-видимому, ухаживает за ним где-то на юге Италии, в стороне от туристских дорог. Там сейчас весна — прекраснейшая пора, все цветет. Она описывала это в одном из своих рассказов.

Именно на юге Италии есть райские местечки, отрезанные от всего мира городишки с плоскими кровлями домов, небольшие курорты на морском берегу и крепости с маленькими поселениями.

Как она живет?

Верно, в одном из низеньких, старых домов с зелеными ставнями, мимо которых крестьяне ведут своих осликов, нагруженных дровами или сеном.

Почему она не подает признаков жизни? Нет возможности? Не осмеливается? Не хочет — в наказание Ченеку и родителям? Что они ей сделали? Чем перед ней провинились?

И кто, собственно, этот синьор Луиджи? Быть может, офицер, уволенный из армии? Авантюрист…

Он написал смиренное письмо тете Лоле, просил известить его телеграммой.

Дни скакали вверх-вниз, как лодки на гребнях прибоя.

Вики надолго исчезла за вспененными валами времени.

На седьмой день Ченек попросил своего однокашника, чиновника земской управы доктора Кудрну, побывать у Масопустов и у тети Лолы.

Он получил срочный ответ, что о молодой женщине ничего неизвестно и что инженер Масопуст умирает.

Через неделю после его похорон от профессора Кебрле пришло письмо, содержащее несколько малозначащих фраз. В конверт была вложена открытка без адреса: «После тяжелой дороги в Италию остановилась в Риме. С сердечным приветом, Вики».

Спустя месяц, как раз в день побега Вики, бржешницкая фирма Пеничека переслала ее мебель из гержманицкого лесничества в Прагу.

Предвесенними вечерами одиночество особенно тяготило Ченека. Он ежедневно ездил в Тврдице.

Супруги Жалоудеки жили во втором этаже нового домика, принадлежавшего столяру, пану Кальгоусу. Из коридора, забитого отшлифованными досками, Ченек попадал по узкой крутой лестничке в маленькую переднюю, где стояла бочка с блестящими медными обручами, точно такая же, как в родительском доме в Альбрехтицах.

Из кухни дверь вела в жилую комнату, где стояли пианино, обеденный стол, кровати и кушетка в стиле модерн. На стенах висели репродукции портретов Палацкого и Сметаны кисти Швабинского, дипломы, выданные обществом Манеса.

Соседнюю маленькую комнатку Жалоудковы превратили в кладовку, где хранилось топленое масло, консервы, яблоки, огурцы; тут же размещалась библиотека исторических книг, на полу лежали черепки от древних урн.

Свояченица Жалоудека, вышедшая замуж за бывшего помощника отца Ченека, жила в Бржешнице и приезжала к сестре помогать по хозяйству.

Ченек усаживался на кушетку, рядом с коробкой заштопанных носков, под клетку с канарейкой и календарем с репродукцией картины «Приход чехов на гору Ржип».

— Всему виной женская эмансипация! — вздыхала пани Жалоудкова, пробуя пальцем нагретый утюг. — От души сочувствую вам, пан Энгельберт!

— Не скажи, Ружа, — возразил ей пан Жалоудек, разрезая свежий номер «Педагогического обозрения». — Везде предпочтительно видеть главную линию! И в эмансипации тоже. Сама идея верная и передовая. У женщин должны быть равные права с мужчиной. Вчера я прочитал во «Времени», что в пражском Карловом университете учится сейчас тридцать женщин. У нас будут женщины профессора, врачи и вроде бы даже юристы.

— Ни за что на свете не пошла бы к женщине доктору, — воскликнула пани Жалоудкова, расправляя носовой платок мужа на гладильной доске.

— И я тоже! — присоединилась к ней сестра Лидия. — Женщине, что хочет стать ученой, некогда голову оторвать от книг. А как же домашнее хозяйство? Стало быть, муж должен готовить, стирать и приглядывать за детьми? Хороша бы я была! Мой показал бы мне стирку! А наша лавка? Там крутишься как белка в колесе! А дети? Добро еще, мать меня заменяет. Наша мама, миленькие мои, спуску нам не давала — все в доме должно было сверкать чистотой! Правда, Ружичка? Хотела бы я посмотреть, как поворачивается в кухне либо в амбаре госпожа адвокатша! А-апчхи! Будем здоровы! — чихнула молодая женщина.

— Будь и вправду здорова! — пожелал ей Жалоудек.

— Дай-то бог, — ответила Лида.

Все рассмеялись.

— Но ты, Лидушка, не перегибай палку! Надо найти время, чтобы просвещаться. Читай книги — разумеется, только хорошие. Мы все должны стремиться больше знать и уметь. В знаниях — наше спасенье!

— Жена обязана помогать мужу, разбираться в его делах, — сказала супруга пана Жалоудека. — Что-то у меня сегодня утюг плохо нагревается. Лида, поставь-ка мне другой да прибавь углей!

— Истинная правда, — согласился с ней муж, складывая свой перочинный ножик. — Видишь, Лида, твоя сестра, она же моя дорогая супруга, уже неплохо разбирается в археологии и искусстве. Это почти что моя специальность. Ружа отличает домашнюю утварь кновизской культуры от утвари ранней лужицкой эпохи подчас лучше, чем я. Во всяком случае, я с ней советуюсь. А какие у нее пальцы! Мне самому никогда не удается так искусно сложить черепки! Научно доказано, что у женщины более тонкое осязание. Об этом писал лейпцигский профессор Вундт…

— Что, опять готовишься кнедлики заглатывать? — сделала замечание своей зевающей сестре пани Жалоудкова.

— Мужнин карман позволяет! У меня ведь замечательное осязание! — тряхнула своей красивой головкой Лидия.

— Ну, отбрила! Верно, пан лесничий? Лида, ты совсем гостя