Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

от некоего господина Луиджи, со штемпелем миланского военного госпиталя. Передавал их вашей супруге. Что в них было, не знаю. Не считайте меня из-за этого виновным в побеге вашей жены. Она не посвящала меня в свои сердечные дела. Быть может, здесь вообще нет ничего предосудительного. В подготовке к гимназии мы не слишком-то далеко продвинулись. Моя ученица была рассеянной, ее настроение непрерывно менялось. Она хотела сразу получить чересчур много. Вот, пожалуй, и все, чем могу быть вам полезен.

Профессор послюнил бумажку и прикурил самокрутку.

— Как полное имя этого господина?

— Луиджи Франческо Армосини.

— Его адрес?

— Я, извините, немного любознателен, — по некотором размышлении ответил профессор, — тем более что имя представлялось мне несколько подозрительным. Я попросил одного моего знакомого из итальянского посольства в Вене сообщить мне какие-либо сведения об этом человеке. Могу показать вам письмо, где приятель мой сообщает, что ему, при всем старании, не удалось найти это имя в списках офицеров итальянской королевской армии. Я начинал прозревать. Ведь это, пан лесничий, женское имя. Встречаются, конечно, чудаки, молодые сумасброды, которые дают мальчикам женские имена. К примеру, Ян Мария Плойгар. А может, думал я, это модно среди итальянской молодежи? Только, дорогой пан лесничий, нет ли тут какой-то глупой шутки? Франческа Армосини была няней внучки Гарибальди. Она была женщиной необыкновенной красоты, как пишет в своей книге Преццолини. Уже стареющий Гарибальди женился на ней в тысяча восемьсот семьдесят девятом году… Когда-нибудь…

Дрожащий от холода щенок таксы лизнул Ченека. Он взял его на руки.

— Ваша жена, — продолжал профессор, — отправилась либо за своей мечтой, либо по следу начавшейся некогда в Венеции любовной истории. Для ее пылкой натуры в сырых гержманицких лесах не находилось достаточно сухого хвороста, чтоб поддерживать пламень. Я, считающий Италию своей второй родиной, солнцем своей жизни, понимаю женщину, наделенную художественным воображением. Это не значит, что я одобряю ее поступок. Если бы она поведала мне о своем замысле, я посоветовал бы ей лучший выход. Отсюда вам должно быть ясно, что я ей в побеге не помогал. Однако бессмысленно было бы удерживать ее насильно. Судя по тому, что она рассказывала мне о своей родословной, в страну цитрусовых ее влекли какие-то древние инстинкты. Ваша жена была уверена, что родом она оттуда. Оставим же ее в покое! Пусть наслаждается красотами, о которых грезят все северяне, что является для них голубой мечтой. Нас всех томит специфически среднеевропейская тоска. Ведь Средиземноморье — колыбель человечества. Пожелайте своей молодой жене немножечко счастья, которое не встретится ни вам, ни мне. Разве что кости мои увидят Италию: да, раз уж мне не довелось жить в Италии, то я хотел бы там умереть. И это сбудется. Моя жена почиет на кладбище Миниато-аль-Монте во Флоренции. А я прозябаю в ссылке здесь, в Бржешнице. В Бржешнице!

— Вы уверены, что она поехала на юг?

— Да, да! Я сужу об этом по ее намекам, по тому, какие сведения она хотела знать, по ее приготовлениям. Однако она не открылась мне — настолько доверительными наши отношения не были.

— Если бы вы вовремя предупредили меня, я был бы вам очень признателен.

— Я не осмеливался. Вы были поглощены своей работой, своим чувством к жене. Мне казалось — вы с недовольством отстраняете от себя все, не имеющее связи с вашими гержманицкими делами. Вы не очень-то общительны. Иначе мы поговорили бы с вами о том о сем. Мой единственный близкий приятель, собеседник за кружкой пива, — конторщик со здешнего сахарозавода. Хороший мужик. Тоже одинокий. Тоже лишился жены. Приветствую вас как третьего одиночку — простите за шутку! Ваше горе еще очень свежо, и только от вас зависит, как вы с этим справитесь. До нынешнего дня я не решался открыть вам глаза. Это не пошло бы на пользу вашим взаимоотношениям, которые, сколько я мог видеть, в последнее время были добрыми, дружескими…

— Моя жена вернется, как вы думаете?

Профессор о чем-то задумался, не ответил.

В том, как он разливал из запотевшего кувшина слегка охлажденный грог, сквозила скука и обидное невнимание к Ченеку, который — профессор знал — готов теперь, в эти первые минуты, дни и даже месяцы, обдирая до крови кулаки, стучаться в ворота, которые никогда перед ним не откроются.

С презрительной усмешкой наблюдают за буйным новичком равнодушно сидящие у запертых ворот нищие, давно смирившиеся с судьбой.

И все-таки они ждут! Чего же? Смерти, веря, что, став бесплотными духами, проникнут сквозь железные затворы к своему покою и счастью.

— Суть вот в чем, — поставил свой бокал профессор. — Либо вы свыкнетесь с мыслью, что человек одинок всегда, независимо, осознает он это или нет, либо не сможете свыкнуться. В последнем случае вы будете всеми законными средствами принуждать свою жену вернуться к вам. Попытайтесь! На то у вас есть полное право, а также адвокаты. Если не удастся, подадите на развод. Станете жить с другой женщиной. Подвиг одиночества человеку не под силу. Те, кто пробовал, говорят, что лучше ад вдвоем, чем такое чистилище. Я нередко думаю, что брак — частица слепой силы природы и чтобы вступить в него, требуется немало мужества. Все равно что прыгнуть в пропасть с завязанными глазами, ибо никогда не знаешь, кого берешь. Поступок, безусловно, героический. Тем и ценен. Супружество позволяет человеку сохранять себя. Вдовец — круглый сирота, а разведенный — только наполовину. Допустим, что пани Вики вернется в гержманицкий дом. Она будет жить рядом с вами, пан лесничий, однако дух ее до самой старости останется там, где она познала блаженство либо разочарование, что для женщин одно и то же. Будет жить своим прошлым счастьем либо горем. И вот представьте — рядом с вами постоянно находится человек, чуждый вам душой, так что лишь от вашего эгоизма или самообмана будет зависеть, как вы справитесь с ситуацией. Я бы не смог. Знал бы, что лгу себе либо — если она вернется, все потеряв, — что дал ей приют из милости. И то и другое — слабость. Если пани Вики возвратится, мне будет жаль не ее, но вас. А не возвратится — спокойно предоставьте ей следовать судьбе. Не тревожьтесь, не размышляйте, не крушите ничего, не режьте! Чем тупее будет лезвие вашего ума, тем лучше. Только глупцы утверждают, что для одного цветка солнце не светит. У каждого из нас в жизни лишь одна маргаритка, и для нее мы зажигаем в сердце негаснущий свет. Без нее для нас и солнце не всходит. Иначе мужчина живет во тьме, как крот, как пещерный протей… Простите меня,