Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Профессор засмеялся, запустил руки в свою седую шевелюру. Потом, думая о чем-то, с трудом встал и вышел из комнаты.

Ченек остался один. Он сидел на кушетке, а к нему прижались три щенка, и во сне дрожавшие от холода.

— Все располагается по этажам, — продолжал, вернувшись, профессор. — Над мучительными проблемами пола, над этими клубящимися, низкими облаками есть следующий этаж — умышленное пьянство… это взаимосвязано, не правда ли? Над ним этаж мышиного страха… Малодушия… Это мы обязаны знать… И все связано с матерью сырой землей… Потому что далее — уже кровавое облако убийств… Можно убить и душу… Постепенно и наверняка. Жена изводит вас, и вы чахнете, пока не зачахнете совсем… Либо муж губит жену, пока не загубит… Ну а дальше нам остается еще один этаж — самоубийство… А это, дражайший, белый пар и нечто очень красивое… Никакой земной грязи. Все самоубийцы — метафизики. И только выше, над ними раскинулась Бесконечность… без имени и адреса. На ее краешке живет Божья Суть. Извольте выбрать, что вам больше нравится, где хотите жить… Будьте любезны, прогуляйтесь по этажам… Нет, нет, прошу вас, сидите… Не останавливайте меня… Я не слишком часто разрешаю себе пускаться в рассуждения… Мы ведь просто делимся своими мыслями… Давайте посидим, выпьем… побеседуем… поубиваем… Но ведь ясно же, что совесть — земное напластование, она к земле прилеплена… И шутка в том, что человек с глиняной совестью не опознает господа бога… Однако кто много раз задумывался, не покинуть ли ему добровольно эту сирую юдоль… Прошу вас, выпьем… и давайте на брудершафт, перейдем на «ты»…

Далеко заполночь бричка Ченека прогрохотала по безлюдным бржешницким улицам, везя его назад, в Тврдице.

Падал густой, мокрый снег.

Он вошел в ее спальню.

В комоде, где она держала белье, нашел брошенную ленточку. Нежно бормоча что-то, расправил ее скрученные концы. Тщательно намотал на палец, снял шелковое колечко и положил на мраморную поверхность ночного столика.

В выдвижном ящичке обнаружил пустую коробочку из-под лекарства. Положил рядом с ленточкой.

У печки лежала шпилька — иссиня-черная, волнистая, согнутая проволочка.

В ванне стояли забытые турецкие домашние туфли, а под умывальником валялся сломанный зеленый гребень. Была тут еще дырявая рукавичка для гигиенических надобностей, а в тазу — кусочек Викиного мыла с запахом фиалки.

Все эти предметы собрались на холодном мраморе ночного столика.

Он заглянул еще под комод, в печку, полную золы, и переставил зеркало.

Больше ничего не добавилось к маленькой кучке вещей.

В следующее мгновение исполнилось пророчество Вики, которым она тешила себя за несколько месяцев до своего побега. Больше всего на свете хотелось ей вернуть ему пощечину. Она предвкушала ту сладкую минуту, когда, расположившись в номере миланской гостиницы, будет представлять себе, как он повсюду ищет ее, падает на колени, зовет…

Что ни говорите, а страдания любящего нас существа доставляют нам великое удовольствие.

Она знала, что Ченек любит ее. Да и кто бы ее не любил?

— Вики… Вики… Моя Вики!

Да, именно так взывал он к гулкой пустоте спальни.

Понял Ченек, что для любви недостаточно образа, вышитого иглой нежных чувств и мечтаний; что духовный фетиш должен быть, как амулет, повешен на шею живого человека с теплой кожей и горячей кровью.

Будь проклят, кто довел человека до подобного раздвоения!

От Масопустов Ченек не получил на другой день в ответ никакой телеграммы.

Он поехал в Прагу. Пришел на улицу Манеса, на Виноградах.

— Что вам угодно? — спросила в дверную щелочку прислуга.

— Я лесничий Энгельберт, муж дочери пана инженера.

— А-а! Проходите!

Он остался ждать в прихожей. Под дверями у первой комнаты посапывали две собачьи морды. Бобик и Барык. На глаза ему попался знакомый по тврдицкой вилле металлический крюк: Ченек вешал, бывало, на него ружье, приходя туда еще в качестве жениха. Дослуживала свое старая, протершаяся до дыр дорожка с зелеными полосами, по которой он входил в гостиную Масопустов. На стене картины: «Смерть черногорца», «Вид Триеста», «Тиролец, играющий девам на цитре».

Где-то хлопнула дверь.

Из кухни в прихожую тянулся синий чад от пригоревшего молока.

В комнате раздался крик попугая: «Кра-кра!»

— Пани просит извинить ее. Она не может принять уважаемого гостя, потому что хозяин тяжело болен, ждут доктора.

— Прощайте!

— Целую руку, сударь!

Служанка закрыла дверь и с треском наложила цепочку.

«Батюшки-святы!» — вспомнил Ченек, спускаясь на первый этаж. Поперечной улицей он вышел на Коронный проспект.

Дернул ручку звонка у дверей квартиры тети Лолы.

Ему открыла портниха, пани Птачкова.

— Ах-ах, какой гость! Барышня, пан старший лесничий, — крикнула она в сторону кухни. — Проходите, пожалуйста!

Ченек и тетя Лола сели в маленькой гостиной.

— Очень прошу вас, скажите мне, где Вики?

— Ах, пан лесничий! Какой удар! Мы до сих пор не можем опомниться! Просто не знаем, что и делать!

— А что произошло?

— Бедная девочка никому ничего не сказала. Послала из Гержманиц вещи багажом — попугайчик едва не умер от холода и голода. И теперь нет от Викиньки ни слуху ни духу. Никто не знает, куда она уехала. То и дело посылаю пани Птачкову к Масопустам — справиться, нет ли каких известий…

— Но все-таки ведь…

— Нет, у Масопустов ее нет и у меня тоже. К чему бы нам это от вас скрывать?

— Может, пан Камилл знает?

— Исключено. Она могла бы жить у родителей, если бы захотела с ним сойтись. Но для верности мы звонили по телефону в амбулаторию. Он тоже ничего не знает, тоже испуган и посылает справляться…

— У меня в лесничестве ее нет. Дом пустой. Я даже не получил ответа на свою телеграмму.

— Как раз из телеграммы мы и поняли — что-то не в порядке.

— Странное дело! В последнее время она так привязалась к родителям, помогала им переезжать…

— Вы ошибаетесь, пан лесничий. Напротив, она повздорила с мама́, хотела поселиться в Праге на набережной, хотела, чтоб у нее была своя комната… Но… Вы же знаете, как экономны Масопусты… Папа́ пришел в ярость… Она жила потом у меня и сказала, что едет в Гержманице и мы, мол, скоро все увидимся. Я вздохнула — слава богу, отправляется к себе домой… Я бы себе до самой смерти не простила, если бы она у меня какой-нибудь фокус выкинула…

— Может, все наши опасения напрасны, все разъяснится и кончится хорошо?

Тетя Лола покачала головой:

— Нет, пан лесничий, у Вики с малых лет на все свое мнение. Что надумает — то