Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

к ее ногам семейное счастье — в том виде, как она себе представляет. Он, мнится ей, разнесет в щепу убогий этот, худосочный мир и приведет ее в рай. Чего ты ждешь, моя красавица жена?»

Но вслух он, улыбнувшись, произнес:

— Жалоудек и его жена передают тебе сердечный привет.

— Спасибо! — коротко ответила она и, разворачивая свою салфетку, подумала: «Брак с этим человеком, что сидит сейчас напротив меня и с неприличной жадностью ест суп, был, собственно, роковым шагом, к которому меня подтолкнуло покаянное настроение, когда я, разбитая, вернулась из Венеции. Он самолюбив, как всякий другой. Прежде я думала, что он первосвященник в лесном королевстве. Сегодня вижу, что в этом не слишком уже молодом теле обитает обыкновенная душонка службиста. Лакейство, лакейство и еще раз лакейство. Он терзается. Это очевидно. Тоскует по мне, скулит, как верный пес. Но на игру ответ — игра. В один прекрасный день он перестанет скулить. Клянусь богом, перестанет. Вот увидишь, песик!»

После обеда она уехала в Тврдице помочь родителям укладывать вещи. Отслужив тридцать три года, пан инженер Масопуст с первого января выходил на пенсию и переезжал в Прагу.

Вики нагрузила в бричку много чемоданов, решив кое-что отдать родителям для их новой пражской квартиры на Виноградах.

Не будет ли она, приехав к родителям, иметь свою, всегда убранную для нее комнату?

Рождество — такое время, когда люди вылезают из своих норок и сливаются душой со Вселенной.

Вики нарядила высокую елку.

Бети в белых перчатках прислуживала в сочельник за ужином, устроенном для папа́, мама́, Ченека, Вики, Бобика, Барыка и попугая.

Засияла огнями рождественская елка.

Раздался звонок.

Вошли Бети, кучер, служанка, дети из гержманицкого поселка.

Вики, раздававшая подарки, предстала глазам Ченека в образе кроткого, чистого ангела, принявшего ее облик, дабы самозабвенно служить людям, одаривая их ласковыми улыбками, являя сердечность, доброту, вселяя в людские души мир и покой.

Неужели это опять его Вики?

Она поцеловала вначале папа́, затем мама́ и наконец долгим поцелуем — Ченека.

Около полуночи они проводили родителей до брички. В сенях Ченек привлек к себе Вики:

— Я провожу тебя!

— Да, да, пойдем ко мне… И останься!

На другой день, в праздник Рождества Христова, они обедали в двенадцатом часу, намереваясь провести вторую половину дня у родителей.

Закурив сигару, Ченек спросил:

— В Бржешницах «Сокол» устраивает маскарад. Что ты на это скажешь?

Вики задумалась.

— Чено, почему ты смеешься?

— Так! Я думаю, тебе очень пойдет домино.

— Нет, нет, домино я не надену. Хочу быть только Коломбиной. В домино будут многие.

— Правильно! — сказал Ченек с детским злорадством.

«Супружеская жизнь — азартная игра, скопище самых разных побуждений. Они так переплелись, что самому черту не под силу распутать».

Сделав такой вывод, Ченек готов был высмеять себя и подальше забросить узел со своими душевными терзаниями.

На праздничном карнавале ему была предназначена роль Панталоне, мужа находчивой, лукавой и дерзкой Коломбины.

Ему следовало надеть красные штаны и штиблеты.

А может, это особо тонкая игра? Ведь глуповатый Панталоне, умничающий педант, смешной комедийный персонаж, — родом как раз из Венеции. И Ченеку пришлось бы говорить на «венецианском» наречии?

Он выбрал себе маску Арлекина, пестрое одеяние и деревянный меч.

Ченек не танцевал; он сидел в уголке зала с графским счетоводом и семьей лесника Вагнера за кружкой пива, курил сигару, слушал вести о скандальных происшествиях в имении Силади-Рес, и ему не пришло в голову, что ведь и в этом костюме он все равно остается мужем Коломбины, которая переходила из одних объятий в другие.

Не понимал, что ему положено быть остроумным, веселым клоуном, тормошить всех и потешать.

Не ведал, что его жизнепобудительная задача — высмеивать окружающее. Время от времени он отыскивал взглядом Вики, радовался, видя ее оживленной; образ ее дополнился новыми черточками и чертами и, под конец, надетым набекрень конусовидным колпаком на ее красивой головке.

Они вернулись в свой гержманицкий дом к пяти утра и провели остаток ночи на Викиной постели.

Последний раз жадно ласкали они — каждый свою иллюзию.

Глава девятнадцатая

ВЫРВАТЬСЯ ИЗ КУЛАКА ПТИЦЕЛОВА

Удерживаясь, чтоб не замахнуться палкой, они относились друг к другу с изысканной церемонностью. С врагом своим мы всегда подчеркнуто любезны.

Вики крутилась, как олененок в руках охотника, Ченек совершенствовал искусство вовремя прекратить разговор. На тихих крыльях молчания он перелетал над родниковыми ручейками, которые в семейной жизни так часто прорывают глубокие овраги.

Они питались хлебом своего образотворчества, который был вкусен уже потому, что добывался потаенно.

Падению обычно предшествует подъем духа.

Брак, где души супругов разобщены, без сомнения, не может быть родником милосердия. Он не станет чудодейственным, святым союзом, которому споспешествует божий промысел, облекающийся в мантию плотских радостей.

Ченек и Вики, утомясь, уже не пытались сломить один другого. Не ища возможности слиться в едином дыхании, они душили в себе половое влечение, которое, даже лишась чувства и нравственного начала, удерживается довольно долго.

Вики отдалась заботам об отце и матери.

В феврале она с большим багажом уехала к родителям в Прагу и пробыла там две недели, помогая им, вместе с тетей Лолой, обживать новую квартиру.

«Человек обретает свободу, — размышлял Ченек, — укротив в себе дикого зверя и научившись терпеливо ждать, когда обитель гордыни перевернет сам Всевышний».

Интеллигентным людям, — прибавляет злоехидный репортер, — вряд ли может представиться лучшая, чем брак, возможность проявить всю меру своей терпимости, поскольку здесь сплошь и рядом возникают почти неразрешимые ситуации.

Энгельберт, любя образ, созданный по рисунку духа кистью своего чувства и красками сердца, еще сильнее возлюбил обольстительное видение, которое, подобно Лурдской богоматери, являлось ему в сумраке леса и в бессонные ночи и которое он, как драгоценную реликвию, на день убирал на самое дно шкатулки-души.

Он пришпоривал жизнь, чтобы как можно дальше ускакать от реальности, доводил себя до изнурения, хватаясь за любую трудную работу. Карабкался вверх по осыпям и скалам своей профессии, радуясь каждому шагу, позволявшему подняться выше, откуда взору открывалась темная долина, где мелькала все удалявшаяся и уже еле различимая фигурка жены — подобно далекому огоньку, соприкоснуться с которым означало сгореть заживо.

Супруг смиряет зов плоти размышлениями о бескрайнем царстве природы — живой и неодушевленной. Вечность — не что иное, как непрерывное сеяние добрых дел, ибо они дают новые всходы, новые зерна добра. И так — бесконечно.

А что остается взбалмошной жене?

Только материнство — в нем нерушимый залог ее бессмертия, щедрое пополнение числа достойных всяческого уважения дел, которые, в свою очередь, плодятся несчетно, сливаясь в необозримое урожайное изобилие.