Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Ченек поднял кружку черного бржешницкого пива и чокнулся с Вагнерами — за здоровье Вики.

— За вашу счастливую семейную жизнь, пан Энгельберт, — провозгласила тост пани Вагнерова.

— Да, нам она всегда тяжело достается! — поставил кружку ее супруг, вытирая свои длинные усы.

— Поговори у меня! — напустилась на него жена. — «Им тяжело!» Ну не дурочки ли мы, городские девушки, что вышли замуж за лесников? Второй раз ты бы меня ни за что не заманил в лес, ворчун-медведь!

— Хо-хо-хо! — засмеялся лесник.

— Вот, к примеру, пани Холая, — продолжала пани Вагнерова. — Закончила консерваторию, приехала на каникулы в Рабштейн и вышла замуж за лесничего Холого. Первые два года давала концерты для бревен, что были грудами навалены вокруг лесничества. Тогда там сводили лес и закладывали питомник прямо за садом. Она приглашала нас в гости. Только кто, простите, мог постоянно к ним ездить? А играла она чудесно — пальцы у нее так по клавишам и летали! Она вся светилась от счастья, когда я сидела и слушала. Ни о чем, кроме как о музыке, и говорить-то ей не хотелось. Боже, сколько слез пролила она, бедняжка! Потом и для мужа перестала играть. Только усядется за рояль, а он спрашивает, длинная ли пьеса. И вот полюбуйтесь, какая из нее теперь лесничиха вышла! В Бржешнице за своих индюков получила первую премию! Жизнь все стрижет под одну гребенку!

— Во веки веков, аминь! — возгласил пан Вагнер.

— Ну посмотрите на него! Вы же знаете этого человека, пан Энгельберт, служили под его началом. Он до конца жизни будет высмеивать мою бедную матушку. У той, бывало, на все одна присказка: «Хвала господу, во веки веков…», — пожаловалась пани Вагнерова, вытирая платочком покрасневшие от простуды глаза.

— Не плачь, старуха! Как-нибудь уж дотянем мы с тобой здесь «На горке». Ну, ну… — успокаивал ее муж, обратив смиренный взор на Ченека.

Пани Вагнерова улыбнулась.

Домой от Вагнеров он возвращался исполненный радужных надежд.

Ему казалось, что для дружной семейной жизни теперь необходимо, чтобы Вики простила насилие, совершенное его десницей.

«Взять, к примеру, суд, школу или родителей. Наделенные властью карать, они готовы и помиловать, по справедливости, не унижая нас. Для тех, кто выносит приговор, и для тех, кто его исполняет, нет большей радости, чем знать, что виновный загладил свой проступок».

Лошади шагом тащили бричку в гору, над Кромнешинским озером.

«Ну а в супружестве? Можно ли прийти к Вики с просьбой о помиловании? Что это даст? Станет ли она больше уважать мужа?»

Но когда лошади галопом несли его мимо сторожки, он спросил самого себя: «А признайся-ка, Ченек, была бы тебе по сердцу такая жена, которая не сводила бы с тебя глаз, предупреждала малейшее твое желание, угадывала каждое движение — бесцветное, непритязательное существо, живущее только твоими мыслями и делами? Что осталось бы в этом случае от твоей любви?»

И ответил сам себе: «Пренебрежение!»

На другой день, после обеда, произошла ссора.

Вики заявила, что ей надоел здешний нездоровый климат, что она заболеет, если не съездит в Прагу.

Ченек воспротивился, а когда она перешла на крик и угрозы, он, во избежание очередного насилия, выскочил из комнаты и отправился в лес.

Ему шагалось на удивление легко, вольготно. На сей раз он был хозяином своих эмоций.

Заприметив вдали какую-нибудь повозку, он сворачивал с дороги на тропинку, не желая ни с кем встречаться и разговаривать. Ему важно было без помех, в одиночестве поразмыслить о сидевших в нем двух спорящих друг с другом Ченеках, из которых один любил Вики, а другой ее презирал.

«Не в том ли дело, что неуправляемое женское существо, заскучав, пустилось в бега, злорадно предвкушая погоню? Разумеется, бросишься догонять… А когда настигнешь, то окажется, что перед тобой пустота, туман, а вовсе не покой и свет.

Опять бороться с некими темными силами, против которых, видно, лучшее средство — кулак?»

Могут ли жестокие распри, почти что война, питать любовь, а преданное служение ей, миролюбие — убить ее?

После его решительного, хотя и неприличного, поступка Вики не изменилась только на первый взгляд. Отныне она не показывала свое необузданное властолюбие, якобы из страха предоставляя ему, Ченеку, больше прав. Но на поверку выходило, что, ведя последовательно такую линию, она с удовольствием освобождалась от некоторых обязанностей, по крайней мере тех, что казались ей несовместимыми с ее суверенитетом.

А как это будет выглядеть через год-два?

Пани Вагнерова верно обрисовала участь «лесничихи». Ченек между тем не мог и вообразить, чтобы Вики по своей воле или по принуждению занялась бы кухней, уборкой, скотным двором или стала его помощницей в канцелярии, как заведено в либодржицких лесничествах и сторожках, где жена — не милостивая пани, госпожа, а труженица, что с рассвета дотемна возится с утками, гусями, скотом, разбирается со служанками и посетителями.

И как долго сохранится в нем чувственное влечение к Вики с ее одухотворенным лицом, густыми, душистыми волосами, гладкой кожей и сулящим ласку телом?

Что определяет истинный образ Вики? Сладострастные движения, когда она отдается ему, или отточенный, острый ум образованного человека? Ее колдовская властность, заставляющая всех плясать под ее дудку, или оскаленная, безобразная старческая физиономия во время припадков? Тоскующее, мечтательное выражение лица, когда она восторгается красотой поэтического языка, или другое лицо, с презрительно прищуренными глазами, когда, передавая слухи и сплетни, принесенные от родителей, мажет она грязью всех без разбора, не исключая главного управляющего с женой, Флейшеров, Вагнеров и Жалоудеков.

Страшная, беспощадная сила жила в этой женщине!

Черня кого-нибудь из горожан или обитателей лесничества — последнее время и Бети, — она искоса поглядывала на Ченека, как бы советуя: «Глотай, парень, и не ершись понапрасну, не защищайся, не перечь, не вздыхай — все равно ты мне подчинишься! Не вздумай спорить! Вымажу грязью, искусаю, опозорю так, что от тебя собака куриную косточку взять побрезгует!»

«Как далеки друг другу бывают близкие люди!» — думает Ченек, обходя свой участок и останавливаясь у штакетника, где возле самой земли он обнаружил дыру, через которую звери пробирались на крестьянскую пашню. Он опустился на колени и ощупал лаз. Какая-то крупная зверина, нагнув голову, вышибала прогнившие досочки, загривком и хребтом расшатывала изгородь, пока не отвалилось несколько штакетин.

«Совсем чужие», — выпрямился он, сцепив звенья своих мыслей. Люди, следовательно, могут стать чужими, даже будучи связанными интимной близостью, живя под одной крышей, семейно, вместе обедая, разговаривая друг с другом, жестикулируя, смеясь и болтая. Что они делают? Ради чего стараются? Каждый