Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Ты… когда-нибудь поедешь в Италию?

— Нет, Ченек. Луиджи для меня ничего не значил. Я была тогда еще совсем глупая девчонка. Ты не должен удивляться. Я, благодарение богу, отрешилась от своих детских мечтаний. Позволь, я напишу ему ответ и прочту тебе.

— Хорошо! — равнодушно сказал он.

С минуту они молчали.

— У тебя ведь тоже были в студенчестве увлечения, но я о них не расспрашиваю. Для нас обоих нет прошлого. Что такое для меня Камилл? А Жан Рыхловский? Пошлый шут, помешанный на престиже. Ты серьезный человек. Я шла к тебе в лесничество по любви. За эти несколько дней на литейном заводе я поняла, что с моими стариками ни о чем серьезном говорить нельзя. Ты вырвал меня из невыносимой атмосферы. В детстве я потеряла речь и ты принес мне исцеление. Я вернулась из Венеции больная физически и душевно. Впрочем, ты помнишь — тогда в саду, когда ты в первый раз поцеловал меня. Ты снова исцелил меня. Дал мне свое имя, дал полную свободу заниматься самообразованием. Я очень благодарна тебе, Ченек!

Ченек был поражен.

Он еще не умел скрывать ни радость, ни печаль, ни удивление.

Как он ни гнал от себя нечаянно пришедшую мысль, но все же не смог удержаться, чтобы не связать Викины слова признательности с ударом по ее лицу, с пролитой кровью, текущей из разбитой губы, сейчас заклеенной кусочком пластыря.

Черная гробовая дощечка на ее нижней губе прикрывала ранку, нанесенную его кулаком.

Наклейка выглядела отнюдь не траурно, а скорее даже кокетливо.

Глава восемнадцатая

ПРЕУСПЕВАНИЕ МАСОК

Так Вики понемногу вновь обретала — действуя теперь уже более осмотрительно — твердую почву под ногами, а исполненный нежности, великодушия и доброты Ченек сдавал, совсем того не замечая, свои позиции.

Обратив свой взор внутрь, сосредоточившись на душевных переживаниях, он, как близорукий, плохо видел внешние обстоятельства и способы подчинить их себе.

Напряженные, нескончаемые мысли обрывали связь с реальностью. Мироздание распалось для него на две части: одна — это он, мужчина, а другая — она, женщина.

Легкомысленные люди довольствуются поверхностными впечатлениями, не вникая в суть происходящего. Ченек упорно продирался к пониманию естества мужской половины рода человеческого и первоосновы женской натуры.

Голоса приходивших в канцелярию людей он слышал будто со дна глубокого колодца, не в силах разобрать, что кричат они, перегнувшись через край сруба.

Когда ноги приносили его в лес, к дровосекам, они останавливались у первого же ошкуренного дерева и прирастали к месту. Глаза тупо смотрели на взмахивающих топорами мужчин. Лаяла собака, о чем-то докладывал лесник. Ченек отмечал, что мокрые руки сами спрятались от дождя в рукавицы на лисьем меху.

Взгляд же рассеянно блуждал по сторонам. Не получив от пана Энгельберта ответа, лесник повторил свой вопрос.

«Что со мной делается? — спрашивал Ченек самого себя. — Ударив жену по лицу, я взошел на капитанский мостик семейного корабля и вот стою на нем — безгласный, витающий где-то духом, беспомощный».

Но что же следовало предпринять?

Подействуют ли увещевания на того, кто исходит злобой, вонзает ногти в лицо врага, плюется с отвращением и ненавистью? Какое ужасное было зрелище! Можно ли добром укротить тварь, что колотит вокруг себя руками и ногами и рвется зверски тебя искусать? Как вел бы себя опытный мужчина? Закрыл бы ее, невменяемую, на ключ либо связал веревками, положил на кровать и терпеливо, как врач, дожидался бы, когда пройдет приступ умопомрачения? Или стоило последовать примеру папа́ и мама́, оставлявших дочь одну?

«Даже Бети оказалась умнее меня!» Но вне зависимости от того, ударил ли ты любимую жену, засмеялся ли, почувствовав, как зубы впились в твою руку, сохранил ли хладнокровие, даже был равнодушен, покуривая сигару, и жена не потеряла ни одной капельки крови, одержал ли победу или потерпел крах — все равно никуда не деться от реальности, а именно, что твой мужской мозг высасывают губы упыря, принявшего обманный облик любимой жены.

От внимания работавших на лесоповале людей не укрылось, что у пана старшего лесничего Энгельберта отсутствующее выражение лица.

Поезжай к брату, чтобы переключить мысли на другое и перестать без конца думать о себе и Вики.

Навести чету Жалоудеков в Тврдицах, отправляйся к приятелям, однокашникам в Прагу или Пльзень!

Все тщетно.

Даже если дашь согласие сопровождать некоего венгерского магната в охотничью экспедицию в глубь Азии, каковое заманчивое предложение поступило тебе от либодржицкой администрации, — тебя не покинет воспоминание о том, как бесновалась жена, ты не стряхнешь с себя присосавшегося оборотня, ибо особенность этого жуткого сказочного персонажа такова, что образ его не изглаживается из памяти. Даже покончив самоубийством, спасешь не себя, а вурдалака.

Химера постоянно рядом, ходит за тобой след в след! Смотрит, невидимая, что ты пишешь. Вмешивается, когда ты с кем-то говоришь. Ты раздваиваешься, мысли рвутся, речь твоя сбивчива. Ты противишься ей, а она, невидимка, смеется. Она живет в твоих сновидениях — является соблазнительно нагая, вся трепеща от страсти. Она сломает твою волю, замутит твой разум, который ты зовешь себе на помощь, силясь одержать победу над ней и над собой.

Попробуй приблизиться ласково к лисе — она прокусит тебе икру. Тронь подстреленную белку — она цапнет тебя за палец. А ястреб, которого ты в Тарандте натаскивал для охоты? Он же ободрал тебе все руки когтями!

По злому умыслу? Нет, разумеется. Ненамеренно, инстинктивно.

Не стукнул Ченек лису прикладом. Не подшиб белку. Не свернул шею охотничьему ястребу.

Не следует бить жену, которую любишь.

Избиение есть начало убиения.

Даже помышлять о рукоприкладстве не смей! Все равно не пригнуть к земле бестию, в которую подчас превращается женщина. Только дьявол умеет так же мгновенно восстановить равновесие, вновь обрести безграничную уверенность в себе, власть в любви, перевес в споре, строптивость и жажду самоутверждения. Прекрасный пол воспет в поэзии, возвеличен искусством и влечет нас к себе вдобавок такими приманчивыми погремушками, как светский такт и образованность. Бес, отыскав тщеславную женскую особь, молниеносно вселяется в нее. Он яростно сотрясает тело, потом валит его наземь, сводит в корчах, приказывает губам лепетать всякую чушь, а языку высунуться до корня; он заставляет глаза гореть безумием, руки — рвать волосы, глотку — изрыгать хриплый рев, а ноги — лягаться, как бы отбиваясь от беса. На самом же деле одержимая радостно с ним взаимодействует, разыгрывая эту дикую сцену исключительно для того, чтобы