Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

ныне постоянно задернутое завесой водяного, точно распыляемого пожарным брандспойтом, пара, спастись от которого можно было только одним способом — бежать.

В Гержманицком лесничестве все безнадежно обветшало.

Забор покосился. Дорожки обратились в присыпанное листьями жидкое месиво. Проволочную сетку на теннисном корте разметал ветер.

Мрак подбирался даже к ее рабочему уголку в столовой, где она сидела теперь целый день, не имея желания выйти ни в холодные сени, ни, тем более, в пахнущую сыростью ванну, ни в спальню, где день ото дня все выше ползла по углам вонючая плесень.

Вики стала пугливой. Страх — самый преданный слуга одиночества.

С ранней юности она видела Гержманицкое лесничество только во время прогулок, экскурсий в теплые, солнечные дни. Залитое светом, полное милых зверюшек, оно выглядело уютным местечком.

Такое впечатление складывалось не у нее одной.

Всякий, кто подходил летом к самым воротам лесничества и видел просторный дом с оленьими рогами над чердачным окошком, воркующих голубей под стрехой, клетку с милующимися горлицами на крылечке, копошащихся во дворе кур, гусей и уток, беседку в саду, обвитую диким виноградом и греющихся на солнце породистых собак, восклицал: «Боже, вот земной рай! Вот где я хотел бы жить!»

Вернувшись из Венеции, больная, слабая Вики избрала этот идиллический уголок местом действия своей сказки — супружества со степенным, серьезным мужчиной.

С какой радостью она претворяла ее в жизнь!

С каким счастливым чувством устраивала она в то благодатное, жаркое, ослепительное лето их совместное жилище! Ей даже в голову не приходило, что светлые силы добра противоборствуют с темными духами зла, чьими жестокими орудиями являются холод, туманы и темнота.

Да с чего бы ей о злых духах помнить, если она выросла на вилле при графском литейном заводе, у мама́ и у папа́, который первым в округе с помощью своей маленькой газовни сумел преобразить комнатный сумрак и ночную тьму в ясный день? В Праге жила она у тети Лолы, которая не экономила электрический свет. Ходила по освещенным пражским улицам, бывала в театрах и кафе. Считала даже, что ночной город чудесен, красивее серой и задымленной дневной Праги. В Венеции, в пансионате, сияли, подобно маленьким созвездиям, гроздья электрических лампочек, а на площади Сан Марко они вспыхивали каждый вечер целыми гирляндами.

Что ни день — веселье карнавала!

Ах, итальянское солнце! Краски! Ах, зеленое, искрящееся море!

Лишь теперь Вики уяснила себе, что люди в чешской деревне обречены — с ранней осени, с ноября по апрель — прозябать в темном узилище.

Сурова жизнь во тьме.

Леса черны и поля черны; затянуто облаками небо. Угрюмы, опасливы мысли.

В Гержманицах не было электричества, которое провели только в замок, в квартиру главного управляющего и в «Швейцарню», главному лесничему Флейшеру.

Это-то и казалось унизительным.

…Керосиновая лампа освещает лишь стол. Углы комнаты страшат темнотой. В прихожей на стене мигает маленькая лампочка с рефлектором в форме устричной раковины. Понадобится что-то в шкафу или комоде — тащи тяжелую, с бронзовыми украшениями лампу.

Попробуйте-ка удержать ее, когда у ног прошмыгнет мышь, которых в ту промозглую осень необычно много поселилось в доме.

Слыша, как они скребутся и грызут дерево, Вики долго не могла заснуть. Она в испуге пробуждалась от звука захлопнувшейся мышеловки. Утром их, со следами крови, выносила под фартуком Бети.

Кровь! Кровь!

Она шла в потемках по коридору в кухню, расставив вытянутые руки.

Идемте пугаться!

В детстве ей чудились за спиной огромные, скачками, шаги. Теперь опять таинственная мужская рука ощупывала темный коридор. Страх, торопливые пробежки ставили на ее икрах и локтях синие печати.

Темнота меняет восприятие мира. Лишь при дневном свете вещи выглядят кроткими, безвредными, безопасными, лишь свет набрасывает на них покров невинности, маску невоодушевленных предметов, призванных служить человеку.

Во тьме всем правит ужас перед неведомым.

Вот если бы оказался в доме по крайней мере хоть еще один упавший духом, разочарованный человек!

Кабы им был Ченек! Он стал бы ее товарищем по несчастью. Разочарованность в тесных, унылых подмостках заставила бы обоих с тоской признаться, что брак обманул их ожидания. Нет, не таким они его себе представляли!

Только не заметно, чтобы Ченек страдал.

…и оба душой приуныли,

Дойдя до немецкой земли.

Печальные слушая вести,

Один из них вымолвил: «Брат…»

Чем меньше Ченек посвящал ей времени, чем реже общался с ней, меньше заботился, тем больше работал, тем спокойнее, увереннее чувствовал себя.

Он уходил рано, еще затемно, и возвращался часам к десяти, весь промокший, но бодрый. Переодевшись в своей мастерской, он писал, отдавал распоряжения, звонил по телефону.

Ручка двери его канцелярии не успевала остыть.

Обидно громко, со звуком ружейного выстрела, захлопывалась эта дверь за нахально шумными мужиками, за обходчиками и бабами.

— Что ты им, мальчик на побегушках? — сердилась Вики, когда Ченека звали к телефону во время обеда или ужина.

— Но ведь неудобно заставлять ждать…

— Пана Энгельберта нет дома! Приходите в другой раз! — говорила она с тех пор мужикам, выходя в сени.

Когда Ченек был дома, он решал дела на месте. А в подобном случае ему приходилось ехать за посетителями на велосипеде или идти пешком.

— Пожалуйста, не делай так больше, — попросил он ее.

— В жизни не встречала такой лакейской душонки, — ответила Вики.

Она полагала, что смертельно оскорбила его. Но и в тот день голос Ченека звучал в канцелярии звонко, решительно, почти что весело.

Этот человек вообще нисколечко не мучился! Его не трогали страдания бедной жены.

Со двора доносился многоголосый шум. Бети самоуверенно поучает служанку. Собаки радостно лают даже в самый мрачный день. От потных лошадей, стоявших во дворе, идет пар; они фыркают, мотают головой, полные жизненной силы.

— Эге-гей! — щелкнул бичом, загорланил горбатый мужичонка в драном бурнусе, набивая себе рот хлебом и сыром.

Лошади, дернувшись вбок и напружинив зады, уперлись копытами в землю, разровнять которую и посыпать песком стоило Вики немалых усилий и средств, дернули груженный длинными бревнами воз; он, скрипя, поехал, сдвинулся с места.

Все они вершили какие-то свои дела, тупо, эгоистически. Они как бы провоцировали ее, давая понять, что, мол, вот они-то всегда в хорошем расположении духа, всем довольны и радуются жизни.

Все против нее — заодно с Барыком и Бобиком!

Позавтракав, Вики в шелковом капоте, напудренная, с сигаретой в руке, сидела у окна и наблюдала за жизнью двора. «Да, — думала она, — я могу потерять дар речи, могу даже умереть — здесь все будет идти своим чередом!»

Вики была равнодушна к этим