Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Глава семнадцатая

ДВА КАМНЯ В ЛАВИНЕ

Закон всемирного равновесия распространяется и на тех людей, что оказались в самых горестных жизненных обстоятельствах.

Приходится, скажем, ступать по гвоздям — и вот уже некий добрый дух пошлет тебе подушечки мозолей, отведет боль или так все повернет, что пытка покажется не только неизбежной, но до известной степени заманчивой.

Перенесенное горе обернется частицей самопознания. Не изведав мук, не проверишь, каков твой душевный склад.

Важно, однако, научиться видеть себя со стороны и сохранять внешнее спокойствие. Даже в том случае, когда ты с ужасом открыл, кто ты есть и чем, быть может, увы, еще станешь.

Ни Ченек, ни Вики еще не знали той осенью, куда загонят их ураганные ветры, сотрясавшие крышу дома и натворившие в заказнике неисчислимых бед.

Впрочем, лесу присущ, видно, иной тип образного мышления, в основе которого уверенность, что бурелом будет быстро убран и следа по нем не останется.

Ничто не в силах сдержать рост стожильного лесного братства. Дикий ураган, огромные потери? Ну, тут вы сильно заблуждаетесь.

В отличие от Вики, мечтания которой не расходились с делом, с поступками, у Ченека не было в будущем Блаженного острова. Он стоял на берегу своих тревог и видел возле гержманицкой пристани лишь мутные воды, не зная, куда же плыть.

Он был прикован к своей работе, к должности.

Но нельзя ли сделать эту пристань если уж не отрадной и обнадеживающей, то хотя бы сносной?

Только можно ли питать надежду жить в согласии с человеком, который душою и телом обитал здесь лишь краткое время, мыслями устремлен к иной цели, а здесь выполняет «шаг на месте», упражнение, рассчитанное на зрителей?

Готовясь уехать, мы запираем не только шкафы и чемоданы, но и свою душу. С гостями в день их отъезда беседа не клеится.

Вики пришла к выводу, что гержманицкий дом тесен и уже малопривлекателен. Что жизнь здесь скучна и однообразна. Что мыслями тут обменяться не с кем — все заняты лишь хлопотами о еде, подводах, найме работников, о скотине, лошадях, собаках и курах. Все, что она внесла сюда, руководствуясь лучшими побуждениями, все, начиная от росписи стен по венецианскому образцу, галереи портретов итальянских стихотворцев, художников, их картин, скульптуры и кончая ее собственными нарядами, сенбернаром и попугаем-какаду, — все это здесь лишнее.

Останавливаясь в сенях у начертанной еще Ваньгалой карты заказника, где были обозначены лесные участки, глядя на точечки сторожек, на рассыпавшиеся, словно горсть риса, кружочки деревень Кромнешины, Альбрехтице, Шанов, Лажинки, Либодржице, — она осознала, что вплоть до живописно извивающейся линии — границы уезда, на всем пространстве его, на десятки километров вокруг нет человека пусть с одной и с дребезжащей, но созвучной ее душе струной; нет ни в Тврдицах, где жили родители, ни в многоугольнике уездного города Бржешнице, где учил неотесанных сельских мальчишек французскому языку («Qu’est que c’est?» — «C’est un livre!»[50]) профессор Кебрле, старый юноша, тоже преследуемый злобой и клеветой, одинокий человек, у которого тоже окрест на десятки, на сотни километров не было ни единой родственной души — ни сестры, ни брата по духу.

Ясное дело! Вики тосковала по другу, живущему поэтическими мечтами и помыслами, далекими от всяческих вырубок, порубок, собирания сучьев, копания в навозе, выращивания репы, от всей этой животной ярмарки, повседневной пищи и денег, чем жил весь Бржешницкий уезд, тупо равнодушный к любым плодам науки и искусства.

Она писала длинные письма своим бывшим друзьям, в первую очередь Камиллу — до востребования, а месяц спустя получила несколько осторожных строк, заверения в сердечной дружбе и охи-ахи по поводу чрезвычайной занятости.

Ни Матё, ни Гонда не ответили. Они уже вышли из детства. Жан Рыхловский прислал большое письмо и литографию, где была изображена фабрика-прачечная с множеством труб на крыше. Жан описывал своей принцессочке обременительные коммерческие хлопоты, связанные с фабрикой, рабочими и банком.

Ну, естественно. В слякотную осеннюю непогодь, завладевшую чешской деревней, когда непрестанно моросит мелкий дождь, а дом лесничего запеленат влажными, холодными простынями туманов, они — Камилл, Матё, Гонда — ходили в сверкающей, начищенной обуви по Праге, по Вацлавской площади. Сидели, по-праздничному оживленные, в золотой шкатулке Национального театра на представлении «Кармен» с Маржаком, «Луизы», «Далибора» либо на концерте в филармонии. Они и думать не думали об одиноких провинциалах, проводящих грустные вечера в чешских городках и деревнях.

После спектакля, подняв воротники своих пальто, они перебегут через мокрую улицу в кафе с золочеными люстрами, услужливыми официантами и веселыми девицами. Разве могли они, вальсируя под музыку в сигарном дыму, знать, что такое тяжелый удушливый мрак темных лесов, сжимающий в своем кольце забытое богом Гержманицкое лесничество и зябко съежившуюся там одинокую женскую душу, которую не может согреть кафельная печь, хотя Бети усердно подкладывает потрескивающие в огне буковые поленья?

Темные, пугающие силы мокрыми канатами стягивают мысли Вики, а книги… У книг всего лишь слабые руки, которым не под силу развязывать путы и отпускать пленников на волю.

Ченек видел, все понимал, но молчал.

От беспомощности? Из презрения?

Узник, над которым иронизируют, — вдвойне узник.

Оставался один профессор.

Он вливал в нее уверенность, когда редакции возвращали ей рукописи ее ренессансных новелл. Вики же считала это справедливым: она быстро перерастала саму себя. То, что неделю назад казалось ей достойным опубликования, теперь представало детским и незрелым.

Викины слабости словно вдохновляли профессора Кебрле, давая ему повод говорить о себе как о некоем впечатляющем примере. Занимаясь главным образом философскими рассуждениями о жизни, о любви, они успели пройти лишь несколько страничек из каждого учебника для гимназии первой ступени.

Речи профессора, некогда трогавшие Вики, а ныне все чаще повторяющиеся, теперь вызывали у ней отвращение. Она с трудом сносила фамильярные прикосновения его дрожащих рук. Он ведь годился ей в отцы! Она больше не смотрела на его побагровевшее лицо. Отворачивалась, когда он нес бокал мельницкого к своим трясущимся губам.

Чары его тоже развеялись.

За взволнованной, актерской декламацией итальянских и французских стихов она прозревала старческую чувственность. Сколько фривольных куплетов знал он наизусть! Она только чуть улыбнулась. Признаться, что ей не все понятно, нельзя — он примется разъяснять, а это еще хуже.

Вообще он опостылел ей со своей черной порослью волос на руках и всегда несвежим воротничком рубашки.

А ведь, казалось бы, Кебрле был единственным человеком, понимавшим, что таится в глубине ее черных, жадных до жизни глаз, когда в столовой, во время урока геометрии, она долго, рассеянно смотрела в окно,