Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Где, извиняюсь?

— На берегу Кромнешинского озера…

— Помилуй господи, милостивая пани!

— Бети! — молодая пани Энгельбертова остановилась и шепотом попросила экономку: — Обещайте, что вы не выдадите меня!

— Обещаю, милостивая пани! Вы ведь всегда могли на меня положиться!

— Я пошла к озеру и бросила на берегу шляпу и перчатки.

— А зачем же, милостивая пани?

— Чтобы он испугался! Чтобы помучился!

— А-а… Ни словечка никому не скажу. А за шляпой, чтоб никто не видел, сама схожу. Где вы ее кинуть изволили?

— Возле плотины, где глубокое место… Где мы купались, чуть левей, у тростника…

— Будьте покойны… И что же, милостивая пани, вы вправду к нам больше не вернетесь? Плохо нам без вас… Барычек и Бобик вчера ходили как в воду опущенные, по всем углам вас искали. И попугайчик тоже не спал на жердочке, все щипал проволоку — я даже боялась, как бы он себе клювик не повредил, бедняжечка…

— Не знаю… Пятна с ковра вы смойте, перины перетряхнем. Ведите его хозяйство, пусть помучается без жены, раз он такой!

— Целую ручки!

— Осторожно, тут ступенька!

— Ах, как он будет жалеть… Пришел из леса бледный, прямо белый весь, я чуть не обмерла!

— И приходите-ка сюда поскорей опять! Расскажете, что там делается в лесничестве.

В доме лесничего в спальне до утра не гас свет. Ченек сидел у туалетного столика, читал и рвал письма.

В три часа он услышал за дверью шаги.

— Кто?

— Это я, — донесся голос Бети. — Прошу прощения, пан лесничий, вам ничего не надо?

— Ложитесь спать! — грубовато ответил он, недовольный тем, что экономка бодрствует и следит за ним.

Час спустя, идя к печке с охапкой бумаги, среди которых был и разорванный пополам портрет Владислава Флорианского с посвящением Вики, он заметил под дверью уголок бумажной салфетки.

Он отпер дверь и увидел на пороге тарелку с хлебом и салями, а в глиняном горшке обложенную льдом бутылку бржешницкого пива.

В ту холодную ночь к кронам старых сосен потянулся черный дым сжигаемых писем, открыток и картинок.

Белая кафельная печь, к которой Вики велела прилепить барельеф — сатир, играющий на флейте — грела спальню разожженным пашою костром.

Вот уж подлинно подарок от Луиджи!

Ченек долотом отколол барельеф и выбросил обломки через окно ванной на свалку.

И до самого рассвета просидел на Викиной кровати. Когда проникший сквозь жалюзи изрешеченный свет стал проникать в комнату, он опустился на колени у пустой кровати, думая о своей жене, которую любил со всеми ее причудами; он готов был удовлетвориться своим нынешним скромным местом возле нее, лишь бы только оставалась хоть видимость семьи.

Еще до обеда он велел разобрать свою кровать и отнести ее на чердак.

Три дня в доме стояла удушливая тишина. Словно жизнь брезгливо обходила гержманицкое лесничество.

На четвертый день Вики приехала в сопровождении родителей, в коляске, запряженной Байей. К тому времени замки комода были починены, спальня блестела чистотой, а выбоину на печке закрывала расписная словацкая тарелка.

На ночном столике Вики стоял букет последних, тронутых морозом георгинов.

Ченек вышел во двор.

Вики улыбнулась и протянула ему руку.

Родители делали вид, что не замечают Ченека.

Папа́, поддерживаемый мама́, поплелся к дому.

Ченек шел последним.

— Ой, мама́, а где же локон? — Вики искала прядку волос Луиджи, которую она хранила в овальном золотом медальоне, обычно висевшем над ее прикроватной тумбочкой.

— Вы говорили, что это ваши детские волосы, — ответил ей Ченек. — Но это была неправда.

— Почему ты говоришь мне «вы»? А где мои венецианские картинки?

Ченек молчал. Он стоял на пороге спальни в своей парадной форме — только что вернулся из замка, где ему сделали внушение.

Несмотря ни на что он был спокоен, держался уверенно, пожалуй, даже равнодушно, наблюдая, как Вики и чета Масопустов осматривают спальню, ванную и столовую.

Он словно давал понять, чтобы они все трое, вместе с Вики, поскорей ушли.

Но супруга, ее мама́ и папа́ молча подчинились его воле, очистившей стены и пространство дома от ее прошлого.

А он-то ждал, что Вики будет плакать, упрекать его, не найдя на своем месте памятных предметов и реликвий, что разразится новая буря!

В конюшне, у колоды, стояли две лошади в сбруе — их не распрягали после приезда из Либодржицкого замка. Бричка стояла во дворе, оглобли повернуты в направлении ворот. Достаточно было вывести коней, запрячь их и погрузить вещи жены.

— Вам бы не мешало, пан лесничий, держать себя в рамках, — укоризненно сказала мама́.

— Мы свою дочь не для того вам отдали, чтобы вы с ней плохо обращались, — добавил угасшим голосом папа́.

Однако Вики громко рассмеялась и махнула рукой.

— Мама́, папа́, да перестаньте вы! Это все чепуха! Не вмешивайтесь в наши дела! Иди сюда, Ченек!

Ченек стоял, прислонясь к косяку, и не двигался с места.

Она подошла к нему, взяла его за руку.

— Чено! — сказала она, заглянув ему в глаза с присущей ей самоуверенностью. — Видно, я тебя обидела. Но ты меня тоже обидел. Знаешь, я по тебе скучала…

Он смотрел на нее отчужденно, с недоверием.

— Да, я люблю тебя, Чено, Чено! — она взяла его лицо в свои ладони. — Чено!

Она все теснее льнула к нему всем телом. Он размяк. Прижал к себе голову жены и поцеловал ее в губы долгим поцелуем.

— Папа́, мама́! Оставайтесь у нас обедать! После грозы хорошо дышится!

— Да нет, не стоит, вам же хочется остаться вдвоем! Ах, боже ж ты мой! — вздохнула мама́, найдя свой зонтик и сумку.

Они уехали с недовольными лицами.

Сразу после ужина Ченек проводил Вики в спальню.

Едва закрыв за собой дверь, они бурно обнялись.

Эту ночь они провели на одной, ее кровати.

Ченек рано ушел в лес, а Вики спала еще часа два. Потом позвонила на кухню.

— Доброе утро, милостивая пани! — воскликнула улыбающаяся Бети и, припадая на одну ногу, поставила поднос с завтраком подле ее постели.

В тот день дом был полон шуток и света.

— Ты хорошо сделал, Чено! — сказала Вики через три дня за обедом, показывая на голые стены. — У самой у меня не хватало мужества похоронить эту проклятую Венецию. Надеюсь, ты не думаешь обо мне плохо?

— Я никогда о тебе плохо не думал!

— Но ты все же ревновал. И это прекрасно!

— Что за известия ты получила из Италии?

— Представь себе, с Луиджи стряслась беда. С мая не мог написать мне ни строчки. На соревнованиях в Милане он брал барьер и упал с лошади.