Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Засыпая, он подумал об отце, Бедржихе, о его «побегах» в историческое прошлое Чехии, о его одиноких блужданиях по полям и лугам.

Он не знал, что его далекие пращуры с опаской относились к своим женам, гадая, как сочетать миролюбие и благородство с мужской решительностью. Не знал, что их правнуки, конные кочевники, выщипывали усы, брови, оголяли череп, в надежде покрепче привязать к себе своих подруг.

Легчайшей пушинкой вьется в сознании индивида память о том, что происходило в душах его далеких предков, да и она исчезает без следа.

В беспокойных сновидениях лесничего Ченека Энгельберта, лежавшего на жесткой постели под бараньим полушубком в душной горнице кромнешинской сторожки, где спали муж, жена, трое детей и две собаки, не возникли, увы, ни отзвуки мудрых проповедей отшельника Рупрехта Энгельберта, так горячо верившего в справедливость бога, ни мрачные картины страданий его несчастного предка, взятого в колодки Якуба Энгельберта, которого обнимала его неверная жена.

Бодрым возвратился утром лесничий Ченек Энгельберт, служащий его милости трехлетнего наследника графа Арманда, в свой дом, поцеловал свою жену, сказал ей «доброе утро!».

Она обвила его шею обнаженными руками.

Красное осеннее солнце, настойчиво пробивавшееся сквозь просветы в жалюзи и с веселой яростью полосовавшее все огненными прутьями, вновь вселило в Ченека веру в себя и в жену.

Пополудни отворились зеленые ворота и во дворе возник дядюшка Матейчек из Либодржиц с тележкой, везя в ней два чемодана и сундучок.

За тележкой шла низенькая, хромая женщина. Бети приступала к своей службе.

Бывшей графской ключнице не было и тридцати лет, когда она упала в подвал и сломала себе берцовую кость. Получив небольшую пенсию, она жила, толстея, у своей сестры в Либодржицах.

У Бети была маленькая, точно из круглых чурбаков составленная фигурка. Вздернутый носик придавал пикантность ее круглому, монгольского типа лицу с выступающими скулами.

В молодости она родила внебрачного ребенка от графского кучера. Воспитывала его, заботилась о семье и детях своей сестры. А вдобавок брала из замка стирать белье.

Либодржицкие мальчишки и девчонки звали ее «тетенька».

Любой приезжий сразу же мог узнать, где живет тетенька Бети. На ее подзатыльники и шлепки никто из ребятни никогда не обижался.

В этой женщине, которая вышла из низов, а покалечившись, в низы же возвратилась, которая не чуралась никакой работы, можно было, если приглядеться, кроме проворной ковыляющей походки заметить удивительную способность к перевоплощению. Своему мясистому, грубому, деревенскому и словно бесформенному лицу Бети, по желанию, могла придать то ангельски доброе, елейное, то мальчишески дерзкое, то скупердяйское выражение.

В хлеву во время дойки и кормления двух гержманицких коров, чистки коровника или конюшни лицо ее было хмурым, жесты решительными и энергичными, а речь — словно острая драгунская сабля.

В кухне это была домовитая женщина, которая хоть и сама с чем угодно справится, и работа у нее в руках прямо горит, а все-таки еще находит время терпеливо, с материнской снисходительностью учить молоденькую служанку готовить на хозяев, подкрепляя свои наставления тычками крепкой, трудовой руки.

На псарне Бети превращалась в укротительницу диких зверей.

Своей хромой ногой она умудрялась чувствительно наподдать тем, кто слишком настырно лез к миске с пойлом или кринке молока, принесенными для щенков. Псарня относилась к ней с исключительным почтением.

Приходивших в лесничество клиентов она встречала по одежке. Нищие, бродячие ремесленники и торговцы, предлагающие вразнос валашские домашние туфли, наталкивались на взгляд полицейского.

Обходчики знали ее как чопорную, надменную домоправительницу, еле удостаивающую их ответом.

Тврдицкие дамы считали весьма приятной ее манеру кланяться — умильную и в то же время исполненную достоинства.

Ей, что на своем веку перевидала уйму женских созданий, достаточно было провести один день в гержманицком лесничестве, чтобы понять: Ева скушала яблоко, а Адаму дала огрызок.

Стараниями Бети домашние дела и самые неотложные нужды, до той поры уныло теснившиеся беспорядочной толпой, начали выстраиваться аккуратными, ровными шеренгами.

Кто раньше замечал, что хозяин теперь через два дня на третий отправляется в ночной обход и, дабы не беспокоить жену, спит в своем чуланчике?

И вот Бети ровно в шесть утра уже спешит к нему, неся красную кружку кофе и ломоть хлеба с маслом.

— Доброе утро, пан лесничий! — сказала она ему просто.

Пан Энгельберт не был в глазах Бети ни большим барином, ни вообще важной персоной. Поэтому на ее лице отражалась умеренная степень приветливости и говорила она без околичностей, естественным, домашним тоном.

В рассуждении Бети, лесничии принадлежали к тому же разряду графских служащих, что и она, бывшая горничная ее милости графини.

Правда, этот пан Энгельберт как-то не подходит своей супруге, которая сделана совсем из другого теста. И повадки-то у него не начальственные: терпелив, невзыскателен — а это совсем не те свойства, какие приличествуют человеку с высоким положением.

Челядь, что меж собой, по углам, зло, а то и с ненавистью высмеивает бар, особенно барынь, в людях, не принадлежащих ни к благородному сословию, ни к прислуге, надменные манеры одобряет больше, чем якобы дружеское обращение.

Кто из вышестоящих фамильярничает — доверия не сыщет. Удерживая дистанцию меж собой и прислугой, господа оберегают свой авторитет, неприкосновенность и тайны приватной жизни. Впрочем, никаких тайн им спасти все равно не удается, будь они даже заперты на семь замков или запечатаны семью папскими печатями.

Глаза слуги видят там, где другой человек ничего не обнаружит. У камердинеров имеется вторая пара глаз сзади, на макушке, у камеристок — под узлом волос, между локонами и белым чепчиком. Лакеи видят настороженными ушами, а горничные все нащупывают посредством чуткого обоняния и липкого языка.

Наш репортер, скрывшийся за кулисами из деликатности, необходимой по отношению к любовникам и молодоженам, довольно хорошо отдохнул и теперь вновь выступает на сцену с возгласом: «Отойдите подальше!»

Он подразумевает под этим, что вам пришлось бы встречаться с неким княжеским камердинером, шофером, лакеем, некоей графской ключницей либо кухаркой; один говорил бы с вами гнусавым голосом, другой тряс кудлатой, кое-как подстриженной бородой, третий пренебрежительным жестом оборвал бы вас, а кто-нибудь — если вы не состоите с ним в одной политической партии — осадил бы грубым, грязным словом.

Подальше, подальше от них!

Но поимейте и жалость к ним, поскольку они, горемыки, подотчетны всемогущему господину, собственной совести и полуневежественной жене, которая, кстати, самоотверженно выпивает ежедневно до дна свою горькую чашу. Находящиеся в услужении мужчины и женщины натерпелись немало обид, злобных притеснений, пощечин, а нередко и пинков, но — как это