Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

class="p1">— И это все, дружочек, ее заботами! Наша Викинька всегда была усердной. А уж какая образованная! Да, такой жены поискать! — поддакивал похудевший от диабета папа́.

Лишь один-единственный раз привел Ченек тещу и тестя в свою маленькую мастерскую.

И он хотел похвалиться!

Папа́ осмотрел чучела птиц на стенах и изрек:

— Тоже развлечение!

Мама́ прикрыла рот платочком:

— Идемте отсюда, здесь что-то гниет!

Вики решила употребить зимнее время на то, чтобы пройти программу гимназии первой ступени.

Коляска привозила с тврдицкого вокзала в лесничество доктора Адольфа Кебрле, преподавателя бржешницкой гимназии.

Старый холостяк с сединой в волосах и лукавым взглядом моментально оценил обстановку. Он с удовольствием приезжал в Гержманице — и всегда в отличном настроении.

С Вики он разговаривал на итальянском.

— Прошу прощения, пан лесничий, вы понимаете, о чем мы беседуем? — любезно осведомился он.

Что должен был ответить Ченек на деликатный по форме, а по существу издевательский вопрос, имеющий хождение в нашем безнравственном обществе?

Он должен был бы сказать правду: «Пан профессор, я ничегошеньки не разумею из того, чем вы так живо развлекаете мою жену. Ни в зуб ногой! Вам ведь это известно. Зачем еще и спрашивать? Чтобы я публично признался, что глух и нем? Чтобы я выставил себя на посмешище и вы могли бы, втайне злорадствуя, вслух посожалеть, что я выключен из разговора?» Ченек мог сказать также: «Да, понимаю!» Но какие это повлекло бы скверные последствия! Вскоре выяснилось бы, что бедняга муж не понимает ни слова, не улавливает двусмысленных острот, которыми сыплет профессор. Как тогда быть? Следить за выражением лица Вики? И увидев, как она развязно смеется, засмеяться минутой позже?

Прикинув все это, Ченек сказал:

— Кое-что понимаю, так, с пятого на десятое. Но прошу вас продолжать, не бросать занятий. Моя жена очень вам благодарна; таким образом она не забудет итальянского языка. А сейчас извините меня, дела ждут.

Он встал, поцеловал Вики в висок и вышел.

Во время второго завтрака, он, однако, попросил пана Кебрле говорить по-чешски.

Профессор, которого перевели из Праги в бржешницкую гимназию по причине неумеренного употребления спиртных напитков, не утерпел, саркастически улыбнулся и взглянул на Вики.

— Я думала, Ченек, что ты и правда понимаешь. Возможно перевести на чешский, пан профессор, то, что вы сейчас говорили?

— Весьма трудно, сударыня.

— Это недоразумение, — сказал Ченек. — Во время наших прогулок ты иногда вставляла одну-две простеньких итальянских фразы, которые я мог понять, отвечая на латыни. Ведь это родственные языки.

— Верно! — воскликнул профессор. — Итальянский язык вышел из латинского. В основе всех романских языков лежит латынь, она напоминает в них о себе примерно так, как ваше чудесное вино «Мельник» — блеск и веселость незабываемой для меня Бургундии. Да, было бы весьма огорчительно, сударыня, если бы вы забыли… — Далее профессор перешел на итальянский, — забыли великолепный язык Данте, который так изъяснялся в сонете о Беатриче:

Столь благородна, столь скромна бывает

Мадонна, отвечая на поклоны,

Что близ нее язык молчит, смущенный,

И око к ней подняться не дерзает.

Она идет, восторгам не внимает,

И стан ее смиреньем облачен,

И кажется, от неба низведен

Сей призрак к нам, да чудо здесь являет…[48]

Профессор, расчувствовавшись, умолк. Глаза его увлажнились.

Вики и Ченек не нарушали тишины. За декламацией стиха им приоткрылась личная трагедия стареющего человека, что сидел сейчас против них.

Вики через стол протянула ему руку.

Он грузно привстал и надолго прижался к ней губами.

— Давайте продолжим! — попросила Вики. — Доскажите мне, пожалуйста, что в конце концов вышло у Донателло с его возлюбленной, сицилийской Аурелией…

Ченек допил кофе и вышел.

Вечером, поискав свою жену, он нашел ее в столовой над учебником географии для второго класса гимназии. Она сидела в тесном соседстве с профессором, не отрывая глаз от его губ, с которых слетали плавные итальянские фразы.

Ченек знал у нее это выражение страстной увлеченности, чувство, которым, казалось, она только лишь и жила по-настоящему, когда ее подхватывали и несли волны фантазии. Она как бы впадала в забытье и устремлялась к волшебным грезам столь же неудержимо, как паводок, который сметает все на своем пути. Ни у кого не нашлось бы равной эмоциональной силы — тем более у Ченека, — способной обуздать ее творческое воображение, развертывавшее перед ней перипетии любви Роланда к нежной Анжелике…

— Не угодно ли присоединиться к нам?.. — приподнявшись, по-чешски сказал профессор.

— Я только хотел спросить у жены, когда мы будем ужинать.

— Ах! Мы с паном Кебрле уже поужинали. Я думала, что ты уехал в Альбрехтице. Ведь ты же говорил!

— В Альбрехтице я ездил вчера. Но ничего, ничего — благодарю!

Он попросил принести ему ужин в канцелярию.

Это была комната с прогнившими половицами, где стояло два письменных стола, полки для папок с бумагами и сейф.

На стене висели увеличенные фотографии графа Иоахима и его первой супруги.

Главная контора еще не удосужилась в официальном порядке разослать портреты второй супруги графа, ее милости графини Этель, по канцеляриям, лесничествам и сторожкам в ее чешских, тирольских и венгерских владениях.

Рога косули, чучела канюка-мышелова, железная печурка и поленница расколотых чурбаков — такова была обстановка соседней с канцелярией каморки, рабочей мастерской Ченека. Его личный уголок.

Чем была для него просторная квартира лесничего? Чему служили четыре комнаты, оклеенные обоями «под Венецию», с разрисованными, точно крышка ларца, потолками, с богато украшенным резьбой буфетом в столовой, приличествующим разве что дому какого-нибудь пражского банкира? Чужой была ему и спальня в стиле модерн с офортами, подаренными друзьями Вики, с фотографиями видов Венеции: храм святого Марка, море, курорт Лидо, гондолы…

Чем было для него все это, вкупе с привезенным из дома Масопустов пианино, на бархатной накидке которого лежали «Песни Завиши»? Чем был сенбернар, закармливаемый сдобными булочками, и попугай, окруженный нежнейшей заботой?

Он входил в свою квартиру к обеду и к ужину как гость. Хорошо еще, что в пышной спальне у него был свой столик и стул, на который он складывал одежду.

И только когда темнота черными щетками стирала венецианские росписи, предусмотрительно замазав объекты Викиных воспоминаний, картины и фото, на которые роем слетались ее сокровенные мысли, — лишь тогда он чувствовал себя спокойно в собственном доме и страстно обнимал жену.

Он просыпался рано, еще до рассвета, с таким ощущением, что провел ночь в роскошном гостиничном номере.

Стряхивая сонную одурь, поспешно шел в ванную, где жена поставила ему отдельно кухонный стол для его