Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

— Разве она умерла? Она возле тебя!

— …что вложила свою руку в мою, и я обручился с ней поцелуем — из горячего сочувствия, от всего чистого и любящего сердца…

— Ах, старая история!..

— А мне не кажется, что она произошла давно. Наоборот! Для меня она существует как живая, как самая дорогая действительность. Я счастлив был бы ласкать ту девушку…

— Но, Чено, как же быть?..

— …та девушка отражается в моей памяти, как в волшебном зеркале. И знаешь, Вики, ее светлый, трогательный образ не тускнеет.

— Но ведь я теперь — твоя жена!

— Мы любим друг друга, — задумчиво продолжал Ченек, — такими, как себе представляем. Любовь опирается на воображение, совсем не на реальную жизнь, а точнее — на прошлое.

— Так ты мне, собственно, не верен! Ты любишь не меня, а какую-то картинку из календаря — образ чувствительной, убитой горем девушки из нашего сада при литейне!

— Эти два образа неотделимы.

— Я тебя по-своему всегда любила и люблю, хотя ты нанес мне ужасное оскорбление. И я простила тебе, как только ты попросил прощения.

— Попросил прощенья? — приподнялся вдруг на постели Ченек.

— Ну да, ты же писал об этом в записочке и прислал мне ее вместе с письмом Луиджи. Она у меня надежно припрятана. А тогда я показала записку родителям, и они посоветовали мне простить тебя, раз ты повинился! Я и простила. Ты же не мог не понять этого, когда родители привезли меня в лесничество. Сама бы я ни за что на свете не вернулась.

— Вот как! — промолвил он и снова уронил голову на подушку.

На минуту в душной каморке воцарилась тишина.

На дворе залаяла собака. Потом вторая, третья. Им отвечал злобный, отрывистый лай со стороны домов на склоне холма. Протяжный вой становился по временам похож на многоголосый детский плач.

— Вот видишь, какой ты каменный, какой неблагодарный… Чено, слышишь, Чено!

— Да, я слушаю.

— Я сейчас пришла к тебе сама, а ты не хочешь даже понять почему!

Он встал, прислушиваясь к подозрительному собачьему лаю.

— Ты слышишь, Чено?

— Да, я слушаю, говори!

— Поцелуй меня!

Он наклонился и поцеловал ее.

— Чено… Чено…

Она омочила его лицо слезами, и он не знал, были ли то слезы любви, сожаления, жалости или оскорбленной гордости.

— Чено, да скажи же… ну ударь меня, только, ради бога, скажи, почему ты такой, почему ты мучаешь меня?

Он отвел обнимавшие его руки и осторожно положил их поверх одеяла.

— Чено, ты же мой муж… А я твоя молодая жена, которая хочет быть любимой!

Он выпрямился, перешагнул через ее колени и некоторое время что-то шарил в потемках. Потом зажег старую керосиновую лампу и сел к столу.

— Ах, боже! — вздохнула на постели Вики.

Повернув голову, она с минуту разглядывала его.

Затем она начала говорить — это был один непрерывный монолог, в котором она вылила все свое скрываемое дотоле презрение к ничтожному леснику, состоящему на графской службе, и всю ненависть заключенной в тюрьму страдалицы.

Ченек не отвечал. Не спорил. Он молча подвешивал тело мертвой куницы на маленькую чучельную виселицу.

— Посмей только прийти! — крикнула она под конец, сунула ноги в турецкие туфли и хлопнула дверью.

Ченек заперся на ключ.

Блаженное, блаженное одиночество!

Оба убедились, что останутся тверды и неуступчивы.

Однако они уточнили свое понимание многих вещей, в которых прежде не были уверены. Исследуя их, нашли, что есть такие области, куда они, хитря, не допускали друг друга.

Но чем больше каждый из них копался в себе, тем хуже понимал другого. Наконец оба пришли к выводу, что, сколько ни размышляй, все равно лучше узнаешь лишь самого себя. Что напрасно они сотрясают решетки своих клеток.

Так безмолвно решили они остаться всяк в своем замкнутом мирке.

Стройная фигура темпераментного Луиджи сквозь туман сладких слез представала Вики в святом ореоле мученичества и разрасталась до сверхъестественных размеров.

Пан профессор Кебрле теперь ломал голову, придумывая все новые уловки, как доставлять в Гержманице письма Луиджи.

Заслоненный ранее завесой безысходных дум о Вики образ Этель все яснее проступал в душе Ченека, окрашиваясь элегически нежным светом. А к тому же маленький Арманд…

Друг Жалоудек теперь подозрительно часто спрашивал служащих замка, как здоровье ее милости графини и малолетнего графа.

Напрасно, однако, пытался лесничий Энгельберт съездить по служебным делам в Дюрренбург. На охоту, по соображениям экономии, там выезжали без гостей. Доглядывать за землеустроительными работами и отбором саженцев в енбахских владениях отправился главный лесничий Флейшер, ибо предложение администрации прислать лесничего Энгельберта было Дюрренбургом отвергнуто.

«Тем они и разнятся друг от друга, — заключал свои сравнения Ченек, — что Этель, хоть и высокородная дворянка, умела быть просто человеком без предрассудков и опасений за престиж!»

«Ну не смешно ли? — думала Вики. — Венеция и Гержманице! Отель «Британия» и каморка чучельника, человека, лишенного даже искры любовного желания!»

Вот именно! Честолюбивый, с большими запросами Луиджи был жаден до всех шальных радостей жизни.

Пан лесничий Энгельберт удовлетворялся деревьями, вырубками, псами и вонючими трупами зверюшек!

Теперь он выслушивал сообщения Бети о каждом шаге своей жены.

Ему было известно, когда и как долго она читала, когда писала, гладила свое белье, плакала, а когда была в хорошем настроении.

Бети, принося по утрам завтрак усталой, невыспавшейся Вики, рассказывала ей о хозяине — когда проснулся, о чем, по обыкновению, скупо говорил, какие указания ей дал — непременно нахваливая его и уверяя, что в целых Либодржицах нет более достойного и благовоспитанного человека.

— Пан лесничий, сударыня, многим помогает. Все его очень любят. Вы, милостивая пани, у него первая жена, так уж простите меня, глупую, только надо бы и уважить его в чем-то. Мужчина, вступающий в брак, должен больше знать жизнь…

Так Бети стала факельщицей, освещая темные углы их обособленных существований. Ее ненавязчивые советы притормаживали бег их разобщенных упрямством и страхом мыслей, и потому Бети была еще чем-то вроде замазки в растрескавшемся семейном очаге и учила хозяев терпимости.

Спустя короткое время они признали, что прямая дорога к горной вершине — чистейшая нелепость и что гораздо вернее извилистая стежка, которую одолеваешь шаг за шагом, карабкаешься медленно, с остановками, крутая тропа, которая только с виду отдаляет от цели.

Они привыкли носить маски. Утаивать то, что следует таить. Учились лишь намекнуть, а не рубить, как прежде, с плеча, в наивной уверенности, будто достаточно без конца твердить свое и победа над другим тебе обеспечена.

Вики вскоре открыла, что Ченек умеет более искусно прятать свои чувства; что это — существо с