Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

class="p1">Все перевоспитатели заблудших душ, все блюстители нравственности сходятся на том, что божий дар материнства благоприятнее всего развивается у детей в семейной атмосфере. Каждая жертва, которую маленькая девочка приносит по требованию мама́ или папа́, тети или служанки, готовит ее к роли матери, подкрепляя надежды наблюдателей и хроникеров.

Не менее важно, впрочем, чтобы и мальчики упражнялись в кругу семьи, вырабатывая добродетельную способность к самопожертвованию.

Был ли он, Ченек, так воспитан, чтобы уметь сносить унижение, питаться черствым хлебом надежды вместо полноценной еды и гасить жажду любви настоем кроткого и ласкового чувства ко всему живущему на земле? Клялся ли он торжественно честью своей чтить женщину, прежде всего свою мать, и быть ей защитой — также и от самого себя?

Не переходит ли впоследствии почтительное отношение к матери на жену? А неприязнь к ней не вызывает ли отвращение ко всем дочерям прародительницы нашей, Евы?

Христианские мудрецы добавили бы, что источником женского, материнского и супружеского счастья, равно как и мужского великодушия и благородства является святая вера. Они указали бы на распятого Христа: вот он, сын божий, пришел в этот мир, страдал и умер вовсе не ради своего спасения, а чтобы искупить грехи людей. Из чего следует, что мы плохие христиане, что заботимся лишь о своих удобствах, потакаем своим капризам и прихотям, создаем себе идеальные образы и бредим ими, вместо того чтобы посвятить себя запакощенной действительности и выполнить перед ней свой тяжкий долг.

Ченек смеялся над собой.

Между тем он испытывал нужду в совете: как перебраться с зыбкой почвы нереалистических принципов на верную дорогу, проторенную сквозь колючий сухостой жизни. Ведь синяков и шишек он получил немало, проучен изрядно, чему он, впрочем, все еще не радовался, а огорчался. А жаль! Лишь тот, кому и беда в радость, сумеет залечить раны, а кто приходит в отчаяние, у того они непрерывно кровоточат.

И он бичевал себя за поклонение вымышленным идеалам, за выбор ложного пути, за ненасытность желаний, за ошибки и страсть.

Он был прав! Не бог сошел к нему — им завладел дьявол, которого он с презрением бичом из себя изгонял.

Что посеешь, то и пожнешь. Угождая телу, станешь рабом плотских желаний. Возделывая душу, укрепишь нравственную силу.

А пока душа его представляла истоптанную арену боя.

Вернувшись со своим старым чемоданчиком из Силади-Рес, где он проводил обмеры, он узнал от Бети, что пани Гедвика два дня тому назад уехала; забрала много чемоданов, Бобика и попугая.

Он бросился в спальню, в столовую и нашел там одни пустые шкафы, голые стены и пол без ковров.

— Разве не говорила я вам, пан лесничий, что хозяйка с ноября начала увозить свои вещи?

— Полно вам, она же привозила все корзины и чемоданы назад.

— Да, увозила набитые, а обратно-то привозила порожние.

Голос Бети глухо звучал в опустевшей спальне, где стояла только кровать с несколькими упавшими досками, торчали крюки для картин на стенах, разрисованных венецианскими узорами, да зияли открытые пасти выдвинутых ящиков.

Ченек стоял, нервно теребя костяную пуговицу на своей короткой шубе, и мял подбородок, не решаясь расспрашивать Бети, которая ковыляла по желтому блестящему полу и подбирала раструшенную солому.

— Никакого письма? Ничего не передавала? — с трудом разжав губы, спросил он.

— Нет, пан лесничий! Что сказать, говорю. А она в ответ: «Он знает, а чего не знает — додумается».

— И это все?

— Все. Кучер видел: вещи отправлены с вокзала в Прагу, родителям, — промолвила Бети. Ее приземистая округлая фигурка застыла в сером сумраке комнаты наподобие безъязыкого каменного идола.

Стемнело. Ченек переоделся, сел в бричку и поехал в Тврдице, откуда послал срочную телеграмму в Прагу, Масопустам.

Затем отправился дальше, в Бржешнице.

В ресторане «Пльзень» попросил официанта вызвать профессора Кебрле.

Сквозь стеклянные двери с наклеенными на них силуэтами женских головок он видел, как профессор тяжело, неохотно поднялся из-за стола.

— В чем дело?

— Я — Энгельберт.

— А, прошу прощения! Не узнал вас в темноте!

— Вики уехала!

Стоя в темном проезде, по неровному булыжнику которого как раз протарахтел омнибус, везущий с вокзала трех коммивояжеров, Ченек не заметил, чтобы на красном лице профессора отразилось огорчение.

— Вот так сюрприз!.. Позвольте, однако, пан лесничий, пригласить вас к столу! Там пан ревизор, пан судья и пан редактор «Нашего курьера».

— Я бы предпочел поговорить с вами наедине.

— Что ж, как вам угодно!

Ченек долго ждал наперсника своей жены.

Он прохаживался по тротуару перед погребком, по пустынной, влажной от слабого снежка площади, озаренной голубоватым светом нескольких газовых фонарей.

Точно поминальные свечки, мерцали фонарики на его бричке; укрытые попонами лошади опустили головы, зябко поджав зады.

— Ну вот, теперь я к вашим услугам. Извините меня…

— Прошу, воспользуемся моим экипажем. Куда ехать?

Коляска остановилась за бржешницкой церковью. Профессор отворил дубовые ворота старого купеческого дома и чиркнул спичкой.

Едва они ступили на черную, выщербленную лестницу, как в квартире залаяли собаки.

Три стены холодной комнаты, в которую они вошли, были заставлены книжными полками. На столах грудами лежали журналы и бумаги. На облезлых коврах там и сям виднелись лужицы, оставленные щенками.

Кебрле зажег керосиновую лампу, убрал книги с помятой, засаленной кушетки и предложил Ченеку сесть.

— Не снимайте шубу! Я всю зиму не топлю.

Тем временем сам он, тоже не сняв своего потертого зимнего пальто, зажег спиртовку.

— Сливовицы или коньяку? Через минуту будет готов грог!

— Что хотите.

— Мне казалось, что вы всегда считали меня в какой-то мере своим недругом, — заговорил Кебрле, усевшись и налив себе бокал. — Я это чувствовал, но не пытался вас разуверять. Вы в том возрасте, когда человек придает чрезмерное значение разным неприятным вещам. Я же, старый хрыч, изведал столько, что могу себе позволить вышучивать все на свете, включая и себя.

— Вы любили когда-нибудь?

— Стоит ли задавать такой вопрос мне, человеку, который сам охотно признается в любом безумстве, был виноват и наказан, а теперь на старости лет забился, как хорек, в эту норку?

— Вы были женаты?

— Да, недолго.

— Она умерла?

— Покончила с собой, — хладнокровно ответил он так, словно бы это его не касалось. — Чем бы я мог быть полезен в истории с вашей женой? — спросил он, вертя в костлявых пальцах сигарету. — Разве что дать какую-то информацию об Италии, куда она уехала. Но мои связи ограничиваются только кругом ученых. Я — корреспондент журнала «Романская филология». Выписываю книги из римской библиотеки «Алессандрина». Занимаюсь итальянским Ренессансом. Здесь у нас никто в этом ничего не смыслит… Но — ближе к делу. Я получил писем семь