Исповедь дьявола - Софи Баунт

во время затмений, и замочат меня. Одного не понимаю… Неужели кто-то узнал, что я хочу сбежать с Евой в другую страну? Как? Откуда? Ева сама рассказала? Странно. Я писал записку Эми, так, может, это Лео меня запер? Тогда почему не объявляется? Как думаешь?

Шнырь забирается в пакет с чипсами и пищит уже оттуда.

– Слышь, я с тобой мыслями делюсь, а тебе б только пожрать, – бурчу я, вытряхивая Шныря из пакета. – Прояви хоть каплю своего крысиного сочувствия!

Грызун переводит взгляд своих черных глаз-пуговок то на меня, то на ящик.

– Я целый месяц готовил план побега, – сокрушаюсь я, – сделал поддельные документы; нашел в Америке дом, где мы будем жить… я, твою мать, все предусмотрел, и ради чего?! Чтобы меня похитили перед отъездом? Мы с Евой уже были бы в США, но у меня все не слава богу, сижу в подвале, разговариваю с крысой!

Шнырь прыгает мне на ногу. Я раскрываю ладонь, приманивая его на руку, подношу ближе. Он тянется к моему лицу и принюхивается.

– Гадаешь, как скоро я сдохну, чтобы меня сожрать?

Крыса подпрыгивает от испуга, но не потому, что я раскрыл ее хитроумный план мной поживиться, а потому что за железной дверью раздается бряцанье.

Да ладно?

Кто-то явился?

Я сажаю крысу на плечо и встаю, стараясь повыше вздернуть подбородок и придать лицу грозное выражение; готовлюсь встретиться с похитителем – этим мерзким, вонючим, сукиным дерьм…

– Ева?

Мой радостно-пораженный голос густо наполняет комнату.

– Ты нашла меня!

Ева стоит в дверях и смотрит на меня так, словно чего-то ждет, смотрит и молчит. Ее взгляд плавно перетекает от моего лица до крысы у меня на плече.

– Знакомься, – со смешком говорю я, – это Шнырь.

– Крыса нашла крысу?

Ева выгибает одну бровь.

По ее презрительному тону я понимаю, что меня, кажется, не спасать пришли, а по взгляду так и вовсе…

Да быть того не может!

– Это ты меня заперла? – предполагаю я, недоуменно моргая. – Почему? Это… ты Ева? Или Рената?

– Ева, – восклицает она так, словно отрубает топором мою голову.

– Что происходит? – осторожно интересуюсь я. – Ты передумала уезжать? Ну не обязательно было меня запирать, я бы не сбежал сам, я бы понял и…

– Я. Все. Знаю…

Каждое ее слово закручивается на моей шее, точно стальная удавка.

– Знаешь?

– Мне помогли вспомнить, – заявляет она до того глухим ледяным тоном, что я сглатываю.

Шнырь спрыгивает с моего плеча и убегает, прячется за углом. Будто прислушиваясь к предстоящему разговору, за стенами моей темницы затихает и яростный ветер.

– Прости, но… не понимаю.

– Неужели? – Ева смотрит на меня немигающим, абсолютно недобрым взглядом, в котором взрываются шаровые молнии. Выглядит девушка не спавшей несколько дней: под глазами черные тени, волосы не расчесаны, кожа нездоровая, бледная, как у жертвы вампира, руки трясутся. Жестким, надтреснутым голосом Ева говорит: – Я вот все думала… зачем он задает так много вопросов о том, что я помню со времен школы. Считала, что он помочь хочет, вылечить меня, а оказалось, я просто наивная идиотка.

В ее изумрудных глазах слезы, а на лице презрение, боль и праведный гнев.

Мне приходится сделать тройку вдохов, прежде чем комок, образовавшийся в горле, рассасывается.

– Я не… я…

«Поздно, – мысленно говорю я себе, – она тебя ненавидит».

– Я любила тебя, Виктор, – тихо произносит Ева, подобно словам, которые родственники читают на похоронах о покойнике. – Ты догадывался?

Я не сразу нахожу ответ.

– Ты согласилась сбежать со мной за границу, так что… ну я надеялся.

– В школе. – Она давится истеричным смешком, качая головой. – Я любила тебя в школе. Всегда любила… с момента нашей встречи… с начальных классов.

– Что? – с надрывом восклицаю я, едва не ломая голос. – Любила?

Меня?

В школе?..

– Допустим, – удовлетворенно кивает она. – Ты не знал. Даже ты, несмотря на всю свою крысиную натуру, не настолько хороший актер, чтобы изобразить до того искреннее удивление.

Она достает пистолет из внутреннего кармана своей серой кожаной куртки.

– Если почувствую, что ты снова лжешь… я убью тебя, Виктор, – сипло обещает она. – Больше я смеяться над собой не позволю. Только не тебе. А теперь расскажи: перед тем, как помочь своему другу оклеветать меня, ты хоть какие-то муки совести испытывал? Или тебе было плевать?

– Ева…

Она взводит курок.

– Отвечай!

Полный отчаяния голос обрушивается на стены подвала, едва не снося меня с ног. Я ощущаю, что сейчас меня разорвет на куски от нахлынувших волной чувств, и ненавижу себя за то, каким был идиотом, решив скрыть от Евы правду. Она все знает. И у меня нет ни шанса оправдаться. Я пытаюсь найти в себе какие-то силы, чтобы объясниться, но то, что я натворил, невозможно объяснить. Я аморальное чудовище. Мне никогда не отмыться от своего позорного прошлого.

Остается лишь узнать масштаб катастрофы:

– Что именно Глеб тебе сказал?

– Хочу услышать это от тебя, – бескомпромиссно заявляет девушка, целясь прямо мне в лоб.

Мне легче дождаться смерти, чем открыть рот.

– Ева… – все, что мне удается пробормотать убитым голосом.

– Ты лгал мне с нашей первой встречи, – кричит она, крепко сжимая пальцы на рукояти ствола обеими ладонями.

– Я не лгал! – протестую я обреченно. – Я не знал, как рассказать, Ева… и я ненавижу себя за это! Ненавижу! И за прошлое я тоже себя ненавижу. Поверь, пожалуйста!

Она скалит зубы и смахивает слезы со своих щек, после чего сурово приказывает:

– Отвечай на вопрос!

Из моего рта сам собой вырывается поток глупых оправданий:

– После того, что случилось, я не мог жить, хотел покончить с собой, я…

Ева швыряет в меня старый башмак из коробки. Он бьется о мою грудь. Я и с места не сдвигаюсь. Надеюсь, следующий раз она кинет мне в голову кирпичом, и я отключусь к чертовой матери.

– Хватит жалеть себя! И сорви наконец-то эту гребаную маску, сорви все маски, которые носишь, Виктор, и говори мне правду! Почему ты помог ему? Как ты мог помочь насильнику? – Она в истерике вскидывает руки. – Господи, это что-то невероятное! Я всю жизнь наказывала тех, кто избежал ответственности за совершенное дерьмо, а ты… уму непостижимо, Виктор! Ты спас того ублюдка, помог ему… И что же получил за это? Сколько тебе заплатили? Или награда была не в деньгах? Что заставило тебя так поступить?

Ее слова о деньгах вонзаются мне в сердце ядовитым копьем и унижают до глубины души, отчего я сам повышаю голос:

– Я считал его семьей, другой семьи у меня не было. –