Исповедь дьявола - Софи Баунт

Я закрываю глаза, каждый вздох дается с трудом, словно в легкие насыпали железных опилок. – Родителям было на меня плевать, а Давид, он… он стал мне братом. Я не оправдываюсь! Мне нет прощения! Я бы все отдал, лишь бы вернуться в прошлое и исправить ту ошибку, но это невозможно. Убей меня, если тебе станет легче. Я заслужил. Но знай, что не было и дня, когда бы я не думал о тебе! Пятнадцать лет! Каждый гребаный день я мечтал о том, чтобы увидеть тебя живой; мечтал узнать, что не было никакого самоубийства; мечтал найти тебя и упасть в ноги, но…

Я падаю перед ней на колени.

– Но я забыла тебя, – заканчивает она мою фразу. – И ты молчал.

– Я пытался, я…

– Нет, – озлобленно смеется Ева, – ты не просто молчал, ты воспользовался моим беспамятством, чтобы добыть информацию о «Затмении», а потом еще и трахнул меня… браво!

– Я отвратителен, – шиплю я. – Это правда! Но я лишь хотел помочь, безумно хотел!

Я прижимаюсь лбом к ее колену, уже и сам роняя жгучие слезы.

– Конечно! – точно обезумевшая, хохочет Ева. – Ты ведь так любишь всем помогать! Ты помог тому насильнику, а затем явился в мою жизнь снова и добил: использовал меня в своих целях, ты… спал со мной, влюбил меня в себя… и как ты себя чувствовал? Чудесно! Сбежать со мной решил. Ах, какая прелесть!

– Ты права, – хриплю я, утыкаясь лицом в ее ноги. – Во всем права. Я ничтожество. Я ублюдок. Я заслуживаю смерти…

– Это ты добил меня тогда, – говорит она едва слышно. – Я бы выдержала, я бы смогла взять себя в руки, даже если бы Давид умудрился спастись любым другим способом, но ты… ты был главным свидетелем по делу. Ты знал правду. Но обставил все так, будто я лгу и не было никакого изнасилования, да? Что я сама с кем-то переспала, а обвинила твоего друга, подставила его, потому что ненавидела. Все закрыли глаза из-за того, кем был отец Давида, судье и прокурору заплатили, да, но… ты… именно ты воткнул мне нож в душу!

Мое сердце вот-вот разорвется.

– Пожалуйста, не надо…

– Надо, – кричит она и отпихивает меня.

– Я не знаю, что сказать, Ева, – скриплю я, даже взгляд на нее не поднимая от стыда. – Никогда не знал и сейчас не знаю. Мне нет оправданий. Что мне сделать? Просто скажи… Умоляю. Я готов на все ради тебя!

– Слишком поздно.

Я слышу ее всхлипы, и меня захлестывает нежность по отношению к этому беззащитному созданию, которому я загубил жизнь: нежность и мучительная боль. Я не боюсь за себя. Смерть – лучшее мое лекарство. Но я боюсь за Еву.

– Тогда убей меня, – умоляю я, стоя перед ней на коленях.

– Убить? – ее голос дрожит. – Думаешь, я смогу? Нет, не смогу. Но для тебя есть кое-что получше. Ты останешься здесь. Навсегда. Пока сам не сдохнешь!

– Я все тебе расскажу, давай поговорим, пожалуйста, не руби сгоряча, Ева…

Все плывет перед глазами, и меня уже не держат колени, я упираюсь руками в холодный бетон и умоляю эту девушку, – ту, кого я погубил; ту, кого люблю сильнее собственной жизни – поговорить со мной, не бросать меня здесь, обещаю выполнить любое ее желание или приказ, и мучительно увядаю на глазах, понимая, что она остается беспощадна к ничтожному ублюдку, ползающему у ее ног. И она права. Я заслуживаю смерти в одиночестве. Однако так люблю Еву, что не хочу больше жить ни минуты, погруженный на самое дно воспоминаний прошлого.

Мою душу будто вырезают острым ножом. А потом протягивают мне в руки: темную, лживую, порочную…

На что я вообще надеялся?

У любовной истории, где замешана ложь, нет шансов на счастливый финал. Даже если обман удастся скрыть, ты все равно до конца дней будешь пребывать в тюрьме своих воспоминаний, ведь у предательства нет срока давности.

– Поговорим? – оскорбляется Ева. – Ты был причиной, по которой я окончательно сошла с ума! Ты передавал обо мне информацию следствию! Ты влюбил меня в себя и переспал, не поведав ни слова о прошлом! Помнишь, как я сказала, что не встречала никого лучше тебя? Виктор, я не встречала никого и хуже тебя! Никого! Не знаю, как можно быть и лучшим, и худшим одновременно… но тебе удается. Я не хочу больше видеть тебя. Никогда. И нигде. Теперь этот дом только твой. Я в него не вернусь. Прощай, Виктор…

– Ева! – кричу я, когда она исчезает за железной дверью. – Ты можешь ненавидеть меня и будешь права, но знай, что все слова о моих чувствах к тебе были правдой. Я люблю тебя! И всегда буду любить!

Дверь со скрежетом захлопывается.

Глава 25

– Это безопасно? – взволнованно спрашивает Адриан, придерживая меня за локоть, чтобы я не торопилась.

– Он под лекарствами, – безмятежно отвечает Ион Крецу, открывая дверь в палату, куда определили моего отца. – Хотя мне тоже не нравится идея оставлять тебя наедине с психически нездоровым человеком, Эмилия.

Я скрещиваю руки на груди.

Устала я уже от их контроля. Ион полнедели меня к отцу не пускал, заявляя, что это небезопасно: ни для меня, ни для моего папы, что они пытаются привести Эрика Лисовского в чувства, и я помешаю лечению. Знаю я их лечение! Таблетками напичкали – и справились.

Радует хотя бы, что мой отец в платном корпусе. Стелла сдержала обещание. С ним наконец-то обращаются как с человеком, а не собакой, и все расходы обеспечивают Гительсоны.

Я смотрю на мимо проходящих пациентов, многие из которых лежат с легкими недугами, обострениями, хронической депрессией. Они сами прибыли в клинику для прохождения курса лечения. Их разумные лица внушают мне надежду.

Отец не будет лежать в общей палате с безнадежными пациентами, с ним будут работать, и, возможно, он хоть частично, но придет в себя. Хочется верить, что когда-нибудь я заберу папу отсюда и смогу общаться с ним как со здоровым, разумным мужчиной. Да, мечты. Но я имею на них право. Люди ломают позвоночник, пробивают голову, заболевают смертельными болезнями – и умудряются выжить.

Я буду верить, что отец очнется. Его разум вернется. И мы будем обсуждать его пусть и преступную, но жизнь. Он расскажет, как встретил мою маму, как они полюбили друг друга, как она смирилась с тем, что он известный вор, – он просто будет моим отцом.

Он – все, что у меня осталось после смерти бабушки. Единственный мой родственник. Мы