Исповедь дьявола - Софи Баунт

Я издаю грустный смешок.

Отец ничего не говорит, лишь наблюдает за мной, иногда моргая и сложив руки на коленях. Но это лучше, чем когда он накинулся на меня подобно зверю.

Время от времени раздается все тот же звон колокола за окнами, он доносится слабее и слабее, и меня это пугает: словно с последним ударом я проснусь и узнаю, что это сон и отец мой мертв, а Лео никогда не существовало.

Мне приходится ущипнуть себя за локоть. Может, я тоже больна? Почему мир кажется мне нереальным? Потому что я давно свыклась с мыслью, что родители мертвы?

Отец по-прежнему не шевелится, точно солдат почетного караула.

Я смотрю на его постель и задумываюсь, почему она выглядит совершенно нетронутой, подушка не мятой. Не весь день же папа в этой позе сидит?

– Я знаю, что ты не очень ладишь с законом… знаю с недавних пор. Бабушка мне не рассказывала. – Я прикусываю губу и обдираю покусанный ноготь. – Наверное, мне стоило бы тебя обвинить, ведь ты буквально разрушил единственную мечту, которая у меня была, я… я хотела стать судьей. Но знаешь, – я встаю и сажусь перед ним на колени, – будь у меня выбор, я бы променяла любую должность и профессию на то, чтобы видеть тебя сегодня. Ты куда важнее той моей мечты.

Я аккуратно сжимаю его ладонь, лежащую на колене, и шепчу:

– Ты меня понимаешь?

Отец с любопытством склоняет голову вбок: рассматривает меня, не произнося ни звука. Свободной рукой он зажимает между пальцами русую прядь моих волос, изучает ее, точно драгоценный камень под лупой. И я слегка смущаюсь. Не понимаю, что происходит у него в голове.

Колокола замолкают.

Со мной остается лишь хрипловатое дыхание отца и стук снежинок о стекло. Горизонт за окном заслонен стеной вечерней мглы – такой же плотной, как затмение в разуме папы, скрывающее страшные тайны прошлого: того, что с ним сотворил Лев Гительсон.

Я вдыхаю его запах, который кажется мне самым родным на свете, сдавливаю его прохладные длинные пальцы и хочу прильнуть лбом к колену, чтобы он погладил меня по голове и прошептал, что все хорошо и теперь он со мной, но понимаю…

Этого не будет.

Он еще опасен.

Он безумен.

И все же мое сердце переполнено необъяснимой любовью к этому человеку.

– Эми, – повторяет отец едва слышно, а потом вдруг выпрямляется.

Мой пульс замедляется и на мгновение останавливается, а тело становится обмякшим.

Каждая буква моего имени из его уст звучит, как чувственная мелодия.

Отец тянется к тумбочке перед своей кроватью, и я в ужасе отползаю, не зная, какой камуфлет может случиться. Покопавшись среди какого-то хлама – тетрадок, платков, засохших листьев, которые он, похоже, посрывал с цветочных горшков в клинике, отец находит маленькую фотографию и отдает мне. На ней новорожденный ребенок, укутанный в пеленки.

Я удивленно восклицаю, принимая протянутую фотографию:

– Это я?

Отец отрицательно качает головой.

– Не понимаю…

– Эми, – повторяет он, сползая с кровати и садясь рядом в позе лотоса. – День рождения… в декабре, – внезапно улыбается он.

– Да, – радуюсь я, – ты вспомнил!

Отец кладет свою руку на мою – ту, в которой я держу фотографию младенца, и переворачивает. На обратной стороне надпись:

«Безумие против безумия…»

– Не понимаю, – снова недоумеваю я. – Что это значит?

Облизнув сухие потрескавшиеся губы, папа складывает фотографию и прячет мне в карман, после чего с улыбкой бормочет:

– Двадцать один…

– Да, – едва не всхлипываю я. – Мне уже двадцать один.

Папа растерянно оглядывается по сторонам, словно придумывая, что мне подарить на прошедшие именины, и я хватаю альбомы, которые принесла.

– Смотри, я нашла их для тебя!

В декабре мне действительно исполнился двадцать один год, но я даже не отмечала день рождения, ведь как раз в то время я была в депрессии из-за смерти бабушки. Адриан пытался меня порадовать, приготовил ужин и купил торт, но я могла лишь лежать, уткнувшись лицом в подушку. Я отключила телефон, чтобы никто не мог до меня дозвониться. От Адриана избавиться было нельзя, не обидев, и я просто игнорировала его присутствие, но к ужину не прикоснулась.

Надо бы извиниться перед ним за свое поведение. Он очень старался. Я же сделала вид, что его не существует. Ему определенно было нелегко.

Я открываю перед отцом старый, потертый альбом, в котором хранятся черно-белые фотографии: на них он совсем юный парень. Мне тяжело видеть разницу между ним в прошлом и сейчас. Из альбома на меня смотрит харизматичный, уверенный в себе красавец, явно готовый на любые авантюры, всегда экстравагантно одетый и любящий цеплять на себя столько золота, сколько не носят цыганские бароны.

Отец изучает фотографии с интересом, но кажется, будто он не идентифицирует себя с парнем в альбоме, а рассматривает красивые картинки, точно ребенок.

Я даю ему другой альбом.

– Смотри, – указываю на семейную фотографию, – это я, ты, мама и… и бабушка.

Внезапно я осознаю, что это ведь не просто моя бабушка, это его мама и она… умерла. Отец не знает о ее смерти. Он гладит шершавыми пальцами фотографию, а я смотрю на лицо бабушки, и слезы щиплют глаза.

– Они умерли, – выговариваю я, – мама и бабушка. Все умерли. Я думала, что больше у меня никого нет, смирилась с этой мыслью, а потом… потом увидела тебя.

Я закрываю ладонями лицо, чтобы не показывать отцу своих эмоций и слез, и уже хочу покинуть палату, боясь усугубить его состояние подобной истерикой, однако чувствую руку на спине.

Отец обнимает меня.

Не знаю, жалеет он меня на инстинктивном уровне или действительно понимает, почему я плачу, и хочет утешить. Мысли об этом расстраивают меня еще сильнее. Теплые объятия папы раскалывают стальную скорлупу, в которую я спряталась еще в детстве, и я вновь лью слезы, рыдаю на его груди, чувствуя, как он бережно гладит меня по голове.

За короткий миг сбывается моя маленькая мечта!

Которая всего пятнадцать минут назад казалась неосуществимой!

Черт возьми, я ожидала, что отец продолжит вести себя будто дикое животное, но Ион совершил какое-то чудо за короткий срок. Не знаю, в таблетках ли дело, но я ощущаю во взгляде отца блеск осознанности.

Я так счастлива, что обнимаю его в ответ и говорю, как он всегда был мне нужен. Не могу молчать. Слова льются из моего рта бесконечным потоком, какие-то несвязанные предложения, всхлипы и мольбы…

Отец лишь улыбается, прижимает меня