Противоповстанчество - Дуглас Порч

«73 Истинг», этот новый Курск, случившийся 26-го февраля 1991 года, казалось, должен был свести на нет следы Вьетнама и предоставить боевое крещение «Воздушно-наземному сражению» применительно к Ближнему Востоку[251].

Но, как блестяще показал Эндрю Бачевич, для группы оборонных интеллектуалов ставших вскоре влиятельными в годы, предшествовавшие 11-му сентября 2001 года, «Буря в пустыне» в 1990–1991 годах стала яркой демонстрацией ограниченности послевьетнамских реформ в оборонной сфере как по оперативным, так и по политическим причинам. Во-первых, оперативный фокус на продолжительных предварительных воздушных бомбардировках с последующим вторжением 540 тысяч солдат, организованных вокруг бронетанковых соединений, представлял собой ремейк «Битвы за выступ»[252], но только в песках. Ортодоксальные, неповоротливые генералы игнорировали потенциально трансформирующие технические новшества, такие как дальнобойное высокоточное оружие и информационные системы, которые могли бы разрушить командование и управление войск противника и развернуть настоящий блицкриг, ставший возможным благодаря великолепным боеприпасам, волшебной баллистике и превосходному управлению. Задача адаптации Вооруженных сил США к информационному веку путем инициирования «Революции в военном деле» (РВД)[253], как ее не совсем корректно стали называть в начале 1990-х годов, была решена в Пентагоне Управлением общих оценок и Эндрю Маршаллом, — одним из первых лиц корпорации RAND и неизменным представителем высшего эшелона американской военной мысли. Убежденный в 1980-х и 1990-х годах в том, что Советы и их преемники, несмотря на распад СССР и Организации варшавского договора, могут превзойти Соединенные Штаты в будущем Пёрл-Харборе, Маршалл финансировал исследования для изучения межвоенных сценариев, демонстрировавших, как немцы, совершившие блицкриг, смогли воспользоваться технологическим преймуществом и выработать эффективные оперативные решения для достижения «всеобъемлющего господства» над незадачливыми поляками и французами в 1939–1940 годах. Однако любой, кто удосужился бы дочитать эту историю до самого ее конца в 1944–1945 годах, мог бы сделать вывод, что вера в технологии как замену стратегии ведет к перенапряжению и поражению. Однако зачем портить праздник РВД? Революция в военном деле также предложила технологическое зеркало концепции Мао и противоповстанчества, сознательно исключавшее стратегию в пользу теории победы, согласно которой победит тот, кто захватит приз с помощью единственного, высшего средства (совокупности народа и технологий).

Идея замены технологий на людские ресурсы, чтобы сделать дивизии более легкими и смертоносными, вряд ли была новой — на самом деле, архитекторы «Армии превосходства» 1970-х годов обнаружили, что технологическая модернизация порождает свои собственные логистические, организационные и бюджетные требования, которые могут идти вразрез с такими желательными атрибутами, как легкость, маневренность, экономичность и гибкость. Одержимость Командования боевой подготовки и разработки доктрин «Воздушно-наземным сражением» также не казалась особенно актуальной для задач, возникших после окончания Холодной войны — иррегулярные войны; операции, отличные от войны; конфликты низкой интенсивности были отодвинуты на второй план, причем настолько, что некоторые задавались вопросом, а считает ли армия иррегулярные войны «законной формой конфликта». [7] В то время как микроинтервенции на Фолклендах (1982 г.), в Ливане (1982–1983 гг.), Гренаде (1983 г.) и Панаме (1989 г.) продемонстрировали необходимость в наличии экспедиционного потенциала средней дальности, так называемые «легкие» дивизии 1980-х годов, организованные на базе высокомобильных многоцелевых колесных машин (HMMWV или «Хаммеры») и противотанковых ракетных установок (TOW), а также их парашютно-десантные комбинации, оказались слишком тяжелыми для быстрого развертывания, и поэтому с доктринальной точки зрения обычно выполняли второстепенные задачи на окраинах континентальных боевых действий. [8]

Но что оказалось еще более важным для формирования доктрины и структуры войск в конце XX века, что предвещало возрождение противоповстанческих действий, — так это то, что в каждом виде Вооруженных сил имелись свои отдельные подразделения сил специального назначения. В сухопутных войсках они включали в себя армейский спецназ, рейнджеров, группы психологических операций и военно-гражданского взаимодействия, а также авиацию. Получившая широкую огласку катастрофа операции «Орлиный коготь», — неудачная попытка спасти американских дипломатов, взятых в заложники в Тегеране в апреле 1980 года, — в сочетании с желанием администрации Рейгана бороться с коммунистическими подрывными действиями в Латинской Америке и других странах, переориентировала интерес на т. н. «конфликты низкой интенсивности», — под этим названием они были известны в Министерстве обороны США в то время[254]. Ничто из того, что произошло в Индокитае, Алжире или Вьетнаме, не поколебало выводов ветеранов Второй мировой войны о том, что силы специального назначения полезны в качестве дополнения к обычным боевым операциям, но не как самостоятельная сила. [9] Казалось бы, провал «Орлиного когтя» должен был подчеркнуть опасность навязывания оперативных решений стратегических проблем, однако, чтобы убедить группу реформаторов в Конгрессе США, представители сообщества сил спецназа, несмотря на возражения начальников штабов, успешно пролоббировали мнение о том, что спецназ «неправильно» используется обычными военными. Находясь под таким давлением, армия в октябре 1982 года консолидировала силы и средства спецназа, в 1984 году сформировала полк рейнджеров, а в 1987 году положила конец «вавилонскому пленению» сил специального назначения, отделив их от пехоты и создав на базе ВВС Макдилл во Флориде Командование специальных операций Вооруженных сил США (USSOCOM)[255], с его собственным (секретным) бюджетом и с контролем над всеми силами и средствами специальных операций. [10]

Триумф «Революции в военном деле» в стратегической неразберихе 1990-х годов требовал стратегического и интеллектуального контекста. Брайан Линн отмечает, что распад Советского Союза оставил Соединенные Штаты с тем, что некоторые называли «армией-витриной», не имеющей, несмотря на иракскую кампанию 1991 года, ни противника, ни основной задачи. Большие батальоны, чрезмерная огневая мощь, громоздкая логистика и доктрина «глубокой войны» не вписывались в новую среду безопасности, состоящую из череды конфликтов низкой интенсивности, миротворчества, оказания гуманитарной помощи и помощи в обеспечении безопасности. После 1989 года в армии сократили 270 тысяч солдат, что усложнило задачу укомплектования и содержания «тяжелых» дивизий даже после начала кампании в Кувейте в 1990 году. Однако, что еще более важно для темы данного исследования, — это то, что критики жаловались, что интервенция в Сомали в 1993–1994 годах представляла собой мини-повтор Вьетнама с мускулистой армией, возглавляемой «недумающим» офицерским корпусом, неспособным скорректировать свои повадки времен Холодной войны для подавления незначительной вспышки хаоса в Могадишо. Офицерам, которым вскоре предстояло стать сокращенными, в военных и командно-штабных колледжах предлагались учебные программы, основанные на примерах Гражданской и Второй мировой войн. Высшее армейское руководство не могло составить целостного представления о том, как будет выглядеть современная война, и поэтому постоянно проводило реорганизацию и «реакронизацию»[256]. [11]

То, что в Вооруженных силах США оказались неспособны определить вѝдение будущей войны, возможно, не стало бы фатальным, если бы не «однополярный мир» и триумфализм «конца истории» начала 1990-х годов, возникшие после победы в Кувейте (самой по себе ставшей кульминацией консервативной