Противоповстанчество - Дуглас Порч

реакции на Вьетнам), в которой сочетались фундаменталистская теология, ксенофобия и романтический антимодернизм, утверждавшие, что богатство США в сочетании с непобедимой военной машиной позволит Вашингтону переделать мир по своему образу и подобию. [12] Бачевич отмечает, что связь между фашизмом и машинным веком в межвоенные годы возымела своим современным естественным результатом в 1990-х годах сочетание неоконсерватизма и «информационного превосходства» в экономике и вооружениях как средствах преобразования мира. [13] Такие неоимпериалисты, как Макс Бут, Роберт Каплан, Нейл Фергюсон и либеральный интернационалист Джозеф Най, из которых лишь немногие имели реальный серьезный военный опыт, утверждали, что требование международного порядка вынуждает Запад во главе с США вновь взять на себя «бремя белого человека», предсказывая, что универсальная привлекательность западных ценностей и переносимость демократических институтов заставят благомыслящие незападные народы приветствовать вторжение и оккупацию как освобождение. Чтобы исправить представление об империи как об эксплуатации коренных народов, Фергюсон, талантливый и артистичный историк, стремящийся к известности и политическому влиянию, обращается к прошлому, утверждая взамен, что Британская империя являлась модернизационным предприятием, которое привнесло верховенство закона, свободные рынки, финансовую стабильность и относительно неподкупное правительство в те регионы мира, которые до этого ничего подобного не знали. Повсеместное распространение и квази-универсальное принятие западных моделей цивилизации он объясняет не только их превосходством, но и тем, что империя была глобализационным предприятием, экспортировавшим западные знания и культуру, европейские языки, институты и капитал, конечным результатом которого стало благо для национальных меньшинств и женщин, а также создание через доступ к образовательным и коммерческим возможностям туземной клиентуры оккупации, без которой империя была бы неустойчивой. [14] Такая интерпретация Фергюсона была адаптирована к требованиям времени и представляла собой благотворную мифологию империи, которая должна была стать основой современного противоповстанчества — но которая в значительной степени противоречит научным исследованиям многих поколений, которые фокусировались на культурном разрушении, экономической эксплуатации, расизме и военных репрессиях, лежащих в основе империализма и его «малых» войн. [15]

«От сомнений 1950-х до уверенности 1890-х».

Вторая проблема «Бури в пустыне» в глазах неоконсерваторов в период между 1991-м и 2001-м годами заключалась в том, что оперативное превосходство на поле боя не привело к стратегическому успеху — легендарная Республиканская гвардия избежала уничтожения в феврале 1991 года во второй решающей битве мифа и саги, иракская армия сохранила свои вертолеты для подавления шиитского восстания, а Саддам удержался у власти во многом потому, что Пауэлл и командующий войсками на театре военных действий Норман Шварцкопф убрали ноги с педали газа в критический момент окончания войны, что перечеркнуло их блестящие действия за несколько недель до этого. Неправильное завершение войны в Персидском заливе вместе с провалом в Могадишо и агонией ограниченных сил в Боснии и Косово убедили неоконсервативный «военный клуб», как его назвал Бачевич, в том, что доктрина Уайнбергера-Пауэлла о подавляющем применении обычных вооруженных сил с последующей быстрой «стратегией выхода» в постсоветскую эпоху устарела. Военные, которые мучительно и долго восстанавливали свой авторитет в обществе, делая упор на реабилитацию обычных вооруженных сил и исключая гражданских лиц из процесса принятия важных решений в военное время, на самом деле являлись коллективом несмелых ортодоксальных мыслителей, несведущих в трансформационном потенциале военной силы в эпоху после Холодной войны. [16] Распад СССР предоставил Соединенным Штатам свободу действий, чтобы переделать мир по своему образу и подобию в этот однополярный момент, который, казалось, вновь возник после террористических атак 11-го сентября 2001 года, — если только не в тот момент, когда Пол Вулфовиц[257] впервые предложил такую стратегию безопасности в начале 1990-х годов.

Сторонники «Революции в военном деле» краснобайствовали о том, что быстрые, синхронизированные атаки, направляемые высокоточными кибертехнологиями, развеют туман войны, подвергнут противника воздействию подавляющей силы в решающий момент и таким образом реализуют революционные цели Глобальной войны с терроризмом[258], прописанные в Стратегии национальной безопасности 2002 года. К сожалению, Линн приходит к выводу, что наставление FM 1: Сухопутные войска 2001 года, и Вѝдение того же года, в котором якобы были изложены основополагающие принципы РВД, представляет собой не более чем каскад клише. [17] Однако неоконсерваторы считали, что американские вооруженные силы утратили способность адаптироваться в меняющейся стратегической обстановке, хотя, как представляется, они оказались не в состоянии оценить степень, в которой вооруженные силы уже внедрили современные технологии в существующие силы и боевые возможности. [18] События 11-го сентября 2001 года и объявление Глобальной войны с терроризмом, этой войны без конца и края, дали возможность гражданским лицам из оборонного ведомства во главе с Дональдом Рамсфельдом и Полом Вулфовицем разрушить ауру стратегического детерминизма и сдержанности, основанной на послевьетнамском чувстве вины, окружавшую Колина Пауэлла как политическую фигуру и выразителя военного профессионализма в американской демократии. Их цель заключалась в том, чтобы заставить толстокожих военных построить гибкую, компактную, подвижную, технологически совершенную армию для достижения полной победы. Скорость и легкость, с которой горстка военнослужащих спецназа при поддержке воздушной мощи и в союзе с местными полевыми командирами свергла Талибан в Афганистане в конце 2001 года, казалось, подтвердила все предположения неоконов и сторонников «Революции в военном деле». [19]

Специалист по обороне и доверенное лицо Белого дома Элиот Коэн в своей, оказавшей огромное влияние, книге «Верховное командование» 2002 года утверждал, что успех великих гражданских лидеров военного времени — Линкольна, Клемансо, Черчилля и Бен Гуриона — заключался в том, что они навязывали свою волю зачастую робевшим или лишенным воображения военным лидерам. [20] Трудно сказать, насколько взгляды Коэна в стиле «война слишком важна, чтобы оставлять ее на откуп генералам» были влиятельными в Пентагоне в 2002 году, но они определенно обеспечили историческую весомость кампании по преодолению озабоченности кадровых военных в высших эшелонах командования по поводу недостаточного финансирования кампании «Иракская свобода» в 2003 году, проводимой командой по вопросам национальной безопасности Джорджа Буша. Подобно серийным убийцам, которые настаивают в суде на том, что они компетентны вести собственную защиту, Рамсфелд и Вулфовиц стали худшим кошмаром для высокопоставленных профессиональных военных. Словно вернулся призрак Роберта Макнамары, чтобы проиграть еще одну войну, вмешиваясь в профессиональную сферу стратегической и оперативной компетенции военных. Коэн возглавил хор оборонных интеллектуалов, не все из которых были неоконсерваторами, опасавшихся, что привязанность армии к ведению обычных боевых действий в рамках ограниченной войны является симптомом окостенения и бюрократизации вооруженных сил. Это также могло предвещать начало формирования авторитарной корпоративной культуры, усиленной отменой военного призыва, затянувшейся обидой на «предательство» Вьетнама, недоверием к политикам и презрением к гражданскому обществу, которое военные считали недостойным вооруженных сил, защищавших его, но профессионально и этически его превосходящих.