Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

американской демократии, по сути, представляет собой наглядную иллюстрацию высказывания Карла Шмитта о том, что «любая реальная демократия опирается на принцип, согласно которому не только равные равны, но и неравные не подвергаются равному обращению». Шмитт с радостью разоблачал лицемерие тех, кто это отрицал, и с удовольствием ставил демократов и либералов перед фактом того, что «неравенство всегда принадлежит равенству» и что неравенство является естественным и «необходимым коррелятом равенства». Американцам нет необходимости делать то же самое, и тем более нет необходимости мириться с последствиями этого, заключая, подобно Шмитту, что однородность видов – это единственная субстанция, из которой можно создать равенство. Тем не менее, наблюдая за тем, как равенство исторически функционировало в либеральных и демократических режимах, трудно отрицать, что Шмитт был обескураживающе точен. Как явным, так и скрытым образом равенство в Америке долгое время опиралось на субстанцию расы и социальное исключение по расовому признаку. Это означает, что самые оголтелые оппоненты Кинга были по-своему правы, когда связывали равенство с расистским началом и демократической историей страны26.

Кинг, безусловно, это понимал. В 1967 году, размышляя о «величине разрыва между существующими реалиями и целью равенства», он заметил, что «когда звучит слово “равенство”, люди будто говорят на разных языках. Негр и белый используют принципиально отличающиеся друг от друга определения». Если темнокожие американцы «исходили из предпосылки, что равенство означает то, что должно означать», то белые американцы, «включая многих людей доброй воли, исходят из предпосылки, что равенство – это вольно используемое выражение для обозначения улучшения». Кинг дал описание фазам развития движения за гражданские права. В первой фазе, которая началась в 1950-х годах и кульминацией которой стали события в Сельме и принятие Закона о гражданских правах 1964 года, положившего конец узаконенной сегрегации, а также Закона об избирательных правах 1965 года, белые американцы в большинстве своем с симпатией относились к усилиям по преодолению худших форм варварства белых супрематистов. «Для подавляющего большинства белых американцев прошедшее десятилетие – первая фаза – было борьбой за то, чтобы к неграм относились как к достойным, а не равным», – писал Кинг. «Белая Америка была готова требовать, чтобы негра избавили от жестокого обращения и унижений, но она никогда не была по-настоящему привержена тому, чтобы помочь ему избавиться от нищеты, эксплуатации или всех форм дискриминации». И вот теперь, «когда негры искали способы перейти ко второй фазе, к реализации идеи равенства, они обнаружили, что многие из их белых союзников незаметно исчезли». Белая Америка не была «психологически настроена преодолеть разрыв», уверял Кинг, и она не будет готова сделать это в ближайшее время. «По мере того как нация переходит от противостояния экстремистскому поведению к более глубоким и всепроникающим элементам равенства, белая Америка подтверждает свою верность статус-кво»27.

Эти слова свидетельствуют о реалистичных взглядах Кинга, о понимании им того, что главенствующее представление о равенстве в Соединенных Штатах было продиктовано расовой принадлежностью. Вести себя, будто это не так, утверждал он, как уже давно склонны поступать многие белые с умеренными взглядами, а также сторонники «расового либерализма», – значит занять позицию вечной отсрочки, когда мечта о равенстве всегда на горизонте, но никогда не достижима28.

Все же Кинг не отказался от идеализма и храбрости надежды, которую он посеял как в прошлом, так и в будущем. Это была надежда Линкольна, а до него Фредерика Дугласа, по мнению которых «истинные» принципы Америки с самого начала были искажены и неправильно поняты. Все трое стремились восстановить эти истинные принципы и написать если не альтернативную историю Соединенных Штатов, то хотя бы другую историю их основополагающих обещаний, другую историю их будущего прошлого. Именно поэтому все трое снова и снова возвращались к Декларации независимости и ее заманчивому постулату о том, что все люди созданы равными; они находили в ней то, что Кинг назвал «декларацией намерений» и «векселем», который со временем должен быть погашен29.

Однако, как мы видели, сомнительно, что в Декларации подразумевалось нечто подобное, и тем более сомнительно, что хорошо известное предложение Джефферсона по замыслу должно было предвещать грядущее всеобщее равенство. Кинг, скорее всего, тоже это понимал. В других своих речах и письменных работах он ругал «фантазии самообмана и комфортного тщеславия», которые заставляют благонамеренных белых американцев, большинство из которых «считают себя искренне приверженными принципу справедливости для негров», утверждать, что «американское общество по сути своей открыто для честной игры и неуклонного развития в направлении утопии среднего класса как воплощения расовой гармонии». Предположение, что глубинная логика страны в конце концов сама себя реализует – что основополагающий принцип равенства каким-то образом заставит американцев следовать ему в силу присущих ему справедливости и правоты, – способно повлечь за собой «самодовольство» и веру в «успокаивающий миф». Кинг же отнюдь не был самодовольным. Для него сеять надежду в декларациях прошлого, ожидая их расцвета на горизонте, не означало предаваться фантазиям или самообману. Скорее для него, как и для Линкольна, это был способ культивировать мечту, которая могла бы спасти страну от самой себя30.

Тем не менее Кинг всегда был готов признать, что его надежда требует веры. Он предельно открыто говорил об этом с самого начала, написав в Монтгомери: «Ненасильственное сопротивление в первую очередь основано на убеждении, что Вселенная стоит на стороне справедливости. Следовательно, верующий в ненасилие свято верит в будущее». Эта вера позволяла ненасильственным сопротивленцам принимать страдания без возмездия. Эта вера помогала им сохранять стойкость перед лицом неудач и поражений. Эта вера защищала их от отчаяния. Хотя Кинг не отрицал, что среди благочестивых верующих в ненасилие есть люди, которым трудно принять личного Бога, он считал, что даже они верят в существование некой «созидательной силы в этой вселенной, которая направлена на то, чтобы соединить разрозненные аспекты реальности в гармоничное целое»31.

Кинг многократно говорил об этом своем убеждении на протяжении всей карьеры, зачастую обыгрывая слова священника-аболициониста XIX века Теодора Паркера, утверждая, что «дуга нравственного универсума длинна, но она изгибается в сторону справедливости». Это утверждение основывалось на представлении, что устройство мира предопределено Божественным провидением. И в то же время в нем полностью учитывалось, как выразился Кинг в другом месте, что «линия прогресса никогда не бывает прямой». Она может и будет отклоняться от намеченного курса. В реакции белых на завоевания движения за гражданские права и в общем нежелании добиваться большего равенства для темнокожих Кинг усмотрел признаки «неизбежной контрреволюции, которая следует за каждым периодом прогресса». Для того чтобы продолжать бороться, потребуется вера – «дерзкая вера в будущее человечества» – наряду с огромной выдержкой и терпением32.

Однако