Как полетели динозавры: ящеры-квадрокоптеры, обратные птицы и их потомки - Андрей Юрьевич Журавлёв

Это означает, что энанциорнисы не слишком обременяли себя родительскими заботами: яйца они, видимо, откладывали просто в нагретый солнцем песок, подобно некоторым современным сорным курам. А дальше — хороший птенец сам со всем справится, а плохой нет и потомства не оставит. Естественный отбор во всей красе…

Вылупившись, росли «обратные» птицы, подобно динозаврам, небыстро, то и дело останавливаясь в развитии. Костная ткань в такие периоды не формировалась, и поэтому спилы длинных костей, как у деревьев, — с годичными кольцами (только без сердцевины). В брак противоптицы вступали раньше, чем достигали максимального размера, ведь «родительская» сердцевинная ткань начинала отлагаться еще до того, как рост впервые останавливался.

Перьевой покров они тоже предпочитали носить винтажный, кроме важных для летных характеристик асимметричных маховых и кроющих перьев. Разве что число первичных маховых элементов было 8–11, а не 10–12, как у нынешних птиц. Да и вырастали они относительно более длинными, придавая крылу вид широкой лопасти (рис. 16.5). Зато на цевке и поверх пальцев топорщились небольшие «разлохмаченные» покровные перья, а тело скрывалось под тонкими удлиненными перышками (рис. 16.6). У некоторых таких птичек развивались заметные перья позади голени, как у предшественников — археоптерикса и конфуциусорниса.

Особенно выделялся хвост. Пигостиль могли украшать длинные рулевые или иные необычные перьевые «изыски», превышавшие размер самого их обладателя (рис. 16.5). Эти перья имели широкий и плотный стержень, как у конфуциусорниса или даже летучих динозавриков. Обычно таких перьев было два. Использовались они и как дополнительная опора для тела, поскольку дуговидное сечение стержня делало перо очень прочным. Ведь лишь первый палец стопы был развернут в обратную сторону: прочно вцепиться серповидными коготками с мощными мышцами-сгибателями в шершавую кору удавалось, но усидеть на стволе оказывалось непросто. Вот хвост и помогал. Бородки на таких перьях очень разнились: у кого-то, прочно сцепившись крючочками, превращали все в единую плоскость, а у кого-то придавали хвостовым выростам вид прорезного наличника из плоских елочек. У одних они расширялись к концам, у других — сужались. В брачный период такие украшения на гибком в основании хвостике были особенно востребованы: он то закидывался вверх, являя партнеру яркие переливчатые пятна, то выпрямлялся и немного разворачивался в стороны. У некоторых энанциорнисов хвостовых перьев было побольше, но сами они были покороче, или даже и перьев много, и хвост длинный. В общем, что ни противоптица, то неповторимый по форме и, видимо, по расцветке хвост. (Задирался он при сокращении мышцы-поднимателя, которая у энанциорнисов крепилась к расширению в верхней части пигостиля.) И здесь явно просматривается «направляющая длань» полового отбора.

Сочетание разного хвостового оперения позволяло и привлекательность не потерять, и подъемную силу увеличить. Кроме того, сложный хвост, разворачиваясь в аэродинамическую поверхность, обеспечивал устойчивость в полете. Вероятно, и набор поднимающих и отводящих мышц для управления этим оперением наличествовал. Из-за меньшего числа маховых перьев крылья казались широкими, но при этом заостренными. Были на месте, судя по отпечаткам, и все кожные летательные перепонки, известные у современных птиц. В них даже просматриваются фосфатные контуры пучков из тонких мускульных тяжей и растяжимых (когда-то) связок, координировавших положение перьев.

В итоге, скажем, у протоптерикса (Protopteryx) удлиненность крыльев (5,2–5,4), а также соотношение их площади (190–240 см2) и размаха (32–35 см) с массой тела (35–50 г) снижали нагрузку на крыло до 0,17–0,20 г/см2. Этого было вполне достаточно для создания подъемной силы, набора скорости и крутых виражей. Присутствовало, как мы знаем, и крылышко, призванное гасить вихри, срывающиеся с передней кромки крыла, особенно при резком снижении. Казалось, летай не хочу. Однако на примере овирапторозавров уже было видно, что все перья вплоть до маховых на месте, а что-то не летается — то ли еще, то ли уже… А энанциорнисы обладали настолько необычным скелетом плечевого пояса, что это не могло не сказаться на особенностях полета.

Возможно, обратное сочленение лопатки и коракоида возникло именно затем, чтобы летный мышечный блок сложился, несмотря на слабое развитие киля, отсутствие реберных «крючков» и не до конца замкнутый трехкостный канал — по сути, желоб между акромиальным отростком лопатки и акрокоракоидом. Однако и этот желоб годился в качестве шкива для растягивания сухожилия надкоракоидной мышцы, как у современных птиц. Сама мышца, участвовавшая в подъеме и продольном развороте крыла, протянулась от лопатки до передней части грудины. Причем положение лопатки позволяло поднимать крыло выше уровня спины, увеличивая силу маха. В таком случае фигурные отростки грудины и передние гастралии служили отчасти для расположения сухожилий других летательных мышц — в первую очередь большой грудной. Пригодились и развитые, словно у динозавров, дельтопекторальный и биципитальный гребни. К первому из них крепились сухожилия глубокой грудной и дельтовидной мышц, обеспечивавших поднятие, вращение и частоту взмахов крыла (при длинном гребне — не очень высокую). Другой гребень служил местом фиксации мощной двуглавой мышцы, сгибавшей локтевой и одновременно разгибавшей плечевой суставы, а также отчасти глубокой грудной. Расширение на коракоиде понадобилось для грудино-коракоидной мышцы, уходившей к переднему краю грудины и грудинным частям первых ребер, и для коракоидо-плечевой, ведущей к плечевой кости. Сокращение первой из них поднимало ребра, расширяя клетку, а второй — опускало и вращало плечо. Мощная вилочка играла роль скорее дополнительной площадки для размещения сухожилий грудных мышц, чем упругой опоры для облегчения мускульной работы.

Плечевой скелет и связанные с ним мышцы позволяли энанциорнисам летать в экономном режиме, т.е. достаточно далеко и почти без устали. Да, махать крыльями, набирая высоту, приходилось часто и энергично, но и передохнуть во время расслабленной планирующей фазы на распростертых крыльях удавалось, как делают синицы и трясогузки. Поэтому во время такого прерывистого полета пернатое существо, скажем тот же протоптерикс, то поднималось, то снижалось, волнообразно продвигаясь к цели. Можно было «гнать волну» иначе, как бы скачками: чередовать фазы с расправленными и сложенными крыльями. Так, наверное, передвигался авизавр. Во второй фазе скорость возрастала сугубо за счет ускорения свободного падения. Мелким «обратным» птахам, подобным электорорнису, приходилось махать крыльями постоянно — что, скажем, современным голубям и уткам не мешает совершать дальние перелеты. В зависимости от того, какой тип полета был доступен разным противоптицам, их расчетная скорость варьировала от 60 до 70 км/ч. Совсем не мало!

Что управляло полетом? Конечно, мозг! Однако и данный орган был не вполне птичьим, равно как и его вместилище — череп. Увы, из-за утонченности во всех смыслах черепа