Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

составляет лучшей их части. Гален, как сказано, практически занимался хирургией в Пергаме. Имея поручение в продолжение трех лет лечить раненых гладиаторов, он вылечил их всех до одного, между тем как до него все почти умирали. В Риме он бросил хирургию и окончательно занялся медициной, согласно обычаю, который тогда стал возникать, отделять практическое занятие этими двумя ветвями искусства. Впрочем, теперь трудно оценить знания и искусство Галена в хирургии, ибо сочинение, составленное им об этом предмете, теперь не существует.

Тем не менее он говорит о большей части хирургических болезней в своем большом сочинении De Methodo medendi, в трактате De Tumoribus, в сочинении De Medicamentorum compositione secundum locos и мимоходом во многих других. Но в них мало замечательного. Более всего искусным и опытным является Гален в той части хирургии, которая относится к перевязкам и аппаратам, о которых он говорит в своем Толковании на хирургические сочинения Иппократа.

Боэргав (Бургав. – Примеч. ред.) сказал про Галена: «Мultum profuit, multum nocuit» – «Много принес пользы, много повредил», не прибавив, что полезность превышает вред. Диалектика и рассуждения, которыми Гален подтверждал свою медицину, без сомнения, повредили практике искусства и породили врачей болтунов, любителей порожных речей, которых предание длилось до Парацельса. Но своими анатомическими знаниями Гален направил медицину на путь преуспеяния.

Некоторого рода культ окружал его память у многих следовавших за ним поколений врачей. И, к сожалению, они старались развивать дурную сторону пергамского врача. В продолжение долгого ряда веков привыкли смотреть на сочинения и доктрину Иппократа сквозь теоретический снаряд, которым окружил их Гален. Верховный оракул арабских врачей, Гален сохранял тот же авторитет во всех средневековых европейских школах. Он столько же времени господствовал в медицине, сколько Аристотель в философии. До шестнадцатого столетия, то есть до того мгновения, когда Парацельс расшевелил уснувшую медицину и вывел ее из векового оцепенения, врач, будучи призван к постели больного, не заботился узнать или осмотреть страдавшую часть. Важнейшим для него делом было знать, что думал Гален о случае болезни, которая была теперь перед его глазами. Вместо того чтобы рассмотреть симптомы болезни, перелистывали in-folio Галена, чтобы узнать, к которому из подразделений учителя следовало отнести этот частный случай. Пока рассуждали, толковали, проходила благоприятная минута (occasio praeceps, как говорил Иппократ) дать энергическое и нужное лекарство, и больной спокойно отправлялся на тот свет лично советоваться с Галеном.

Список сочинений Галена огромен. Знать точно заглавия всех его сочинений – в некотором смысле целая наука. Одно краткое изложение их содержания занимает двенадцать страниц в 8-ю долю в Dictionnaire historique de la médicine Дезеймериса.

Гален писал только по-гречески, но сочинения его часто переводились по-латыни. Только некоторые сочинения переведены по-французски. Даремберг, предпринявший труд, столь же полезный, сколь огромный, перевести с греческого на французский сочинения Галена, выдал покуда только два тома своего перевода[160].

Первый латинский перевод сочинений Галена вышел в Венеции в 1490-м; он составлял два тома in-folio. Новый перевод в том же формате – в 1541-м. Это издание было перепечатано восемь или девять раз в течение ста лет.

Конрад Гесснер, знаменитый швейцарский натуралист, издал в 1561 году прекрасный латинский перевод Галена с списком писателей, которые до того времени переводили или комментировали сочинения пергамского врача.

В семнадцатом столетии сочинения Галена были вполне пересмотрены, как относительно текста, так и относительно латинского перевода. Рене Шартье (1639–1679) обнародовал в тринадцати томах соединенные сочинения Иппократа и Галена. Сочинения Галена составляют большую часть этого великолепного издания, истинного памятника эрудиции и терпения.

Последнее издание сочинений Галена сделано Кюном в Германии. Оно состоит из 20 томов в 8-ю долю (1821–1823).

Клавдий Птоломей и Александрийская школа

В жизнеописании Эвклида, а также Аполлония и Иппарха мы говорили уже с некоторою подробностью об Александрийской школе. Жизнь астронома Клавдия Птоломея (Птолемея. – Примеч. ред.) даст нам случай более подробно рассказать основание, развитие и упадок знаменитой египетской академии. Мы вставляем жизнь Клавдия Птоломея, как в рамку, в быстрый исторический обзор Александрийской школы.

История этой школы к тому же никогда не была писана с точки зрения точных наук. Во французской литературе есть несколько сочинений относительно Александрийской школы. Вот главные: Исторический опыт об Александрийской школе Матте (Matter)[161]; Об Александрийской школе отчет академии нравственных и политических наук Бартелеми Сент-Илера[162]; История Александрийской школы Жюля Симона[163]; Критическая история Александрийской школы Вашеро, сочинение, увенчанное Институтом[164]. К сожалению, авторы этих сочинений все – метафизики, поэтому они касались только метафизической стороны этой школы. Они ограничились (бесполезно потратив много таланта и эрудиции) пространным изложением разглагольствований последних александрийских мечтателей и софистов, кажется, и не подозревая существования той плеяды геометров, физиков, астрономов, естествоиспытателей и врачей, которая составляет славу Александрийской школы и заслуживает единодушную признательность потомства.

Все авторы, о которых мы упомянули, назначают основание Александрийской школы во втором веке по Р.Х.

«Александрийская школа, – говорит Жюль Симон, – началась в конце второго века нашей эры; она занимает часть пятого и объемлет период около четырех веков»[165].

«Александрийская школа, – говорит Вашеро, – началась около 193 по Р.Х. и окончилась в 529-м»[166].

По этому летосчислению Иппарх, Птоломей, Эвклид, Аполлоний вовсе не существовали. Александрийская школа, стало быть, не была основана во втором веке до Р.Х. одним из наместников Александра, Птоломеем Сотером, главой династии Лагидов! Она, значит, не блестела три века раньше самым живым светом своими научными работами! Эти три века просто вычеркнуты из истории[167].

Если б натуралисты или физики стали писать об этом предмете, они не впали бы в подобную ошибку. Они не обошли бы молчанием трудов геометров, астрономов и т. д. Александрийской школы ради того, чтоб говорить об иллюминатах, стоящих в конце этой школы; они бы не променяли добычи на тень.

Да, от египетской академии осталась только тень в тот печальный и последний период ее существования, в который наши новейшие философы, ученики Кузена, хотели заключить Александрийскую школу, назначая ее начало во втором веке по Р.Х. В это время Александрийская школа существовала уже четыреста лет и значительно пошатнулась, потому что не было уже знаменитых представителей физических наук, составлявших ее славу; потому что последователи Клавдия Птоломея были посредственностью; потому что за великими изобретателями последовали простые комментаторы или толковники. Когда то, что составляло силу и значение этой знаменитой школы, – мы говорим о занятиях точными науками, – отодвинулось на задний план или потеряло свою важность, тогда осталось свободное поле для софистов и мечтателей, которые