Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

соперничеством преемников Александра, обнаружилось в различных точках Европы и Азии. Различные государства Греции часто меняли своих владык. В каждом государстве различные партии, словно волны бурного моря, сшибались друг с другом, и каждая, поочередно то побежденная, то победительница, становилась во главе политического управления страной. Дмитрий был свержен во время одной из этих местных революций. Все его статуи были проданы или разрушены; осталась только та, которая стояла в крепости.

Приговоренный к смерти, Дмитрий принужден был искать спасения в бегстве. Он отправился в Египет, в Александрию.

Птоломей Сотер с радостью принял ученого и искусного правителя.

Между другими знаменитостями, призванными Птоломеем, прежде всего следует назвать геометра Эвклида. Выше мы рассказали немногое, известное о его жизни и трудах.

В Александрию из различных мест Греции приехали несколько ученых, писателей, философов, которым Птоломей предложил убежище, почести или вознаграждение. Обширная зала или галерея была назначена для их собраний. Сам царь присутствовал на этих заседаниях и запросто беседовал с ними или принимал участие в их спорах.

Зенодот Эфесский, один из воспитателей царских детей, сначала был книгохранителем. Но при Дмитрии должность библиотекаря получила большую важность. К имевшимся уже рукописям или книгам Дмитрий, по выраженному царем желанию, прибавил множество других, скупленных повсюду, где только можно было найти. Они хранились в дворцовых галереях, получивших имя музея.

Так основалась знаменитая Александрийская библиотека, первым библиотекарем которой был Дмитрий Фалерский. Впоследствии, год от году, в продолжение веков, она увеличивалась до взятия Александрии арабами.

Вскоре после основания в Александрийской библиотеке считалось до двухсот тысяч сочинений.

«Птоломей Сотер, – говорит Жюль Симон, – для хранения этого собрания отвел дворец, Брухейон, и заведование им поручил Димитрию, после которого эта должность поручалась первостепенным ученым: Каллимаху, Эратосфену, Аристарху. Целая армия переписчиков и каллиграфов была в распоряжении библиотекаря; в его распоряжении находились также ученые для просмотра и исправления текстов и хоризонты (κωρἰςοντες), обязанность которых была различать и отбирать подлинные сочинения и ученые издания.

Уже при Птоломее III (Эвергете) Брухейон стал мал для всех книг, и часть их пришлось сложить в храме Сераписа, где мало-помалу образовалась новая библиотека. Быстрота, с которой была собрана эта огромная коллекция, и размеры, которые она приняла впоследствии, прямо показывают, что Птоломей и Дмитрий заботились особенно о полноте, что они и их преемники отовсюду добывали книги и что с самого начала александрийские ученые заботились о всеобщей эрудиции более, чем о строгой критике. Аммоний, Симплиций, Филопон, Давид говорят, что Птоломей II (Филадельф) столь по-царски платил за книги, что его щедрость породила подделки, и такова была, по словам Галена, ревность одного из Птоломеев, что он заставлял всех пристававших к Египту мореходов привозить ему книги. В Брухейоне при Птоломее Филадельфе были две книги категорий и сорок аналитик. Этот государь, пользовавшийся уроками Стратона Лампсахского, преемника Феофраста, сам написал биографию Аристотеля, к которой он приложил каталог его сочинений и насчитывал их тысячи. Эта безрассудная ревность к огромным коллекциям одушевляла тогда всех государей, собиравших библиотеки. Аттал, царь пергамский, до того простер свою жадность, что, по рассказу Страбона и Плутарха, пришлось зарыть в землю, чтоб избавиться от его розысков, собрание книг Аристотеля, завещанное Феофрасту и перешедшее потом к Нелею Скепсисскому. Во всей Греции торговали рукописями; Родос и Афины были главнейшими рынками. Если в самой Греции и почти при жизни авторов были подлоги книг, то удивляться ли, что, когда подделыватели нашли такие места сбыта, как Александрия и Пергам, они наводнили их апокрифами?

Главная Александрийская библиотека, которая по самому умеренному счету состояла по крайней мере из четырехсот тысяч волюмов, была сожжена при пожаре Цезарева флота, за сорок семь лет до Р.Х. Но эта потеря отчасти была вознаграждена, когда пергамская библиотека, завещанная сенату, была передана Марком Антонием городу, где царствовала Клеопатра»[168].

Но Птоломей Сотер не мог заботиться только о собирании книг. Он должен был также позаботиться о физических, механических и астрономических приборах, которые не менее нужны при научных исследованиях. В Афинском Лицее, основанном Аристотелем, было собрание физических приборов, а равно естественно-исторических коллекций, в которых различные произведения трех царств были расположены методически. В самом деле, невозможно, чтобы Аристотель и его преемник Феофраст в своем обширном энциклопедическом курсе ограничивались скучным описанием минеральных, животных и растительных произведений, о которых шла речь, и никогда ни одного из них не показывали ученикам. Равно также невозможно, чтобы Птоломей, бывший в переписке с Феофрастом, не посоветовался с ним насчет необходимости собрать в галереях Музеума естественно-исторические предметы, необходимые для исследований и при изучении. Приведем снова слова ученого, на которого ссылались немного выше.

«Вместе с библиотекой Птоломей Сотер и Димитрий, – говорит Жюль Симон, – основали Музей (мусеон. – Примеч. ред.), учреждение, которому не было ни соперника, ни образца. Это было собрание ученых, живущих во дворце, на полном содержании от государя, щедро одаренных им и близких к нему. Позже при Антонинах они были освобождены от общественных обязанностей. Обсерватория, анатомический амфитеатр, придворный зверинец были под их управлением; из числа их выбирались наставники для будущих государей. Никогда не было учреждения на более широкую ногу. Ученым предлагали деньги, почести и не возлагали на них обязанностей. Лагиды желали только привлечь ученых и удержать их при себе, обеспечить им досуг и уважение и таким образом иметь, так сказать, под руками огромный запас научных и литературных богатств. Не существовало никаких правил для внутренней жизни, никакого вперед начертанного плана исследований; общественное преподавание было скорей правом членов Музея, чем их обязанностью. Правда, что над их курсами был правительственный надзор и что надзор этот бывал порою весьма строг. Лагиды заставили замолчать Гегезиаса Пейсифанатоса, который, подобно атею Феодору, открыто отвергал многобожие; они изгнали Зоила; может быть, преимущественно этой причине следует приписать почти постоянное отсутствие философов в Музее, где были представители всех других отраслей человеческих знаний. Число членов Музея изменялось от тридцати до сорока; при приеме не налагалось никаких условий; всем народам, всем религиям был свободный прием; исключение составляли только евреи и позже христиане»[169].

Александрийская школа была учреждена на основаниях, весьма выгодных для развития наук. Приведем касательно этого мнение Бленвиля.

«Это, – говорит Бленвиль, – была вольная школа; существовали две большие коллегии, одна в храме Сераписа, другая – в храме Изиды. Ученики стекались туда со всех сторон, привлеченные славой и уроками ученых преподавателей и в надежде воспользоваться пособиями, которые школа представляла для ученых занятий. Школа, в самом деле, владела обширнейшей в древности библиотекой. Число волюмов, говорят, доходило от двух до трех миллионов; но