Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

Его эрудиция была огромна. Разнообразие его талантов и знаний удивляет нас, потому что в наши новые времена только редко встречается подобное соединение в одном человеке; но у древних такое соединение различных способностей было довольно обычно. Это объясняется крайней противоположностью существующей между нашим и древним методом воспитания.

«Если правда, – говорит Деламбр, – что Эратосфен установил в александрийском портике эти армиллии, которыми так часто пользовались, то его следует считать основателем астрономии».

Заметив, что астроном Птоломей, относя к армиллиям замеченные равноденствия, ничего не говорит, кем были установлены эти армиллии, Деламбр прибавляет:

«Мы не знаем, кому, кроме Эратосфена, можно приписать экваториальные армиллии, по крайней мере древнейшие».

Но Балльи, мнение которого имеет столь сильный авторитет, полагает, что эти приборы гораздо древнее, что они были в Александрийской обсерватории до приезда Эратосфена и что он только усовершенствовал их.

Эратосфен измерил наклонение эклиптики, и нашел его равным 23°51′ 19,5". «Это наблюдение Эратосфена подлинное и драгоценное», – говорит Балльи. Птоломей в Альмагесте приводит круглое число 23°15′20″.

Эратосфен воспользовался этим наблюдением в более трудном предприятии, которое более других обессмертило его имя. Дело состояло в том, чтоб приблизительно определить величину Земли.

Известно, что в Сиене, в Египте, в день солнцестояния, в полдень, вертикальные тела не дают вовсе тени, так что колодези бывают освещены до дна. Сиена, стало быть, лежит на тропике, и высота полюса должна быть там равна наклонению эклиптики. Эратосфен нашел из наблюдения, что зенит Александрии был в 7°12′ от тропика и что, следовательно, Александрия и Сиена отделены расстоянием, равным пятидесятой части земного меридиана. Он полагал, что два эти города лежат на одном меридиане, что неточно; или же он полагал, что ошибка в двух-трех градусах долготы не может чувствительно отразиться на конечном результате. Как бы то ни было, но так как расстояние между Александрией и Сиеной равно пятидесятой части окружности Земли, то следовало только измерить это расстояние и, выразив его в стадиях, помножить на 50, для того чтобы узнать окружность Земли. От Александрии до Сиены считали 5000 стадиев. Стало быть, 5000×50=250 000. Эратосфен возвысил этот результат до 252 000 и, разделяя на 360, получил 700 стадиев для величины градуса.

Но каково было протяжение единицы меры, употребляемой Эратосфеном под именем стадия? Этого почти невозможно узнать. По Венсану градус в 700 стадиев, приведенный к нашей мере, будет равен по длине 110 775 метрам. Такое именно число принимается теперь, говорит Лео Жубер[171]. Но правильны ли основания вычислений Венсана? Это навсегда останется под сомнением.

По словам Плутарха, Эратосфен полагал, что солнце находится в 804 000 000 стадиев от Земли, а Луна – только в 780 000 стадиев. Неизвестно, по какому способу добыты им эти результаты; притом их никогда точно проверить нельзя, по причине неизвестности длины стадиев, употребленной александрийским астрономом.

Расстояние Земли от Луны, определенное Эратосфеном, слишком мало; но Балльи находит, что расстояние между Землей и Солнцем совершенно то же, какое было определено и принято в семнадцатом и восемнадцатом столетиях весьма искусными астрономами, между прочим Кассини и Ла-Кайлем.

Все сочинения Эратосфена потеряны. От него не осталось ни одного подлинного сочинения, кроме письма к Птоломею об удвоении куба. Сочинения его, вероятно, были весьма многочисленны, если судить по тому, что различные авторы ссылаются на них. Так как они находились в Александрийской библиотеке, книги которой после взятия Александрии были не сожжены, а просто разграблены и разошлись по множеству небольших библиотек, частных или общественных, но не невероятно, что в Европе или Азии где-нибудь и сохранились некоторые из сочинений Эратосфена.

Этот философ писал о различных отраслях человеческих знаний. Как математик он был, вероятно, не ниже Эвклида, Архимеда, Аполлония Пергейского. Как астроном, он, кажется, превосходил всех своих предшественников. По географии он написал сочинение, разделенное на три книги, отрывки из которого приводят Поливий, Страбон, Плиний и другие. Он написал две поэмы; в одной, под заглавием Гермес, он говорил о Земле, ее форме, температуре, различных поясах, созвездиях; другая называлась Эригона; Лонгин говорит о ней с похвалой.

Великая известность Эратосфена как грамматика, философа и историка заставляет предполагать, что он писал по различным отраслям преподавания, и действительно цитируются несколько его трактатов, которыми он доказал, что самая обширная и разнообразная эрудиция не есть вещь, не совместимая с умом и вкусом.

По Суидасу, Эратосфен в отчаянии, что ослеп, уморил себя голодом, будучи восьмидесяти лет. По Лукиану, он прожил до восьмидесяти двух лет.

Аполлоний и Иппарх суть два знаменитейшие, после Эратосфена, ученые Александрийской школы. Жизнеописания обоих представлены нами выше.

После них, до Клавдия Птоломея, знаменитого автора Альмагеста, ни в Европе, ни в Египте не появлялось ни одного первостепенного геометра. Правда, время от времени появлялись несомненно талантливые геометры, усовершенствовавшие уже известные теории, открывшие новые теоремы и решившие любопытные задачи. Но это были не гении высшего порядка, которые, обнимая одним взглядом огромное пространство, не останавливаясь, переходят от открытия к открытию и в несколько лет выдвигают науку далеко за границы, положенные их предшественниками. В Александрийской школе до начала христианской эры всегда было достаточное количество геометров, астрономов, физиков, механиков и географов.

«Перерыва работ не было, – замечает Балльи. – Александрийская школа существовала, ученые следовали друг за другом, но умы были совсем другого закала. Одни, без сомнения, прожили бесполезно, потому что они забыты; другие оставили после себя очень немного»[172].

Такого мнения Балльи нельзя не разделять. Можно только спросить, почему ученый писатель по этому поводу говорит: это пример отдыха природы.

Вот поистине странное мнение. Природа, стало быть, реальное существо, способное уставать и имеющее нужду в отдыхе. Итак, отдыхом или деятельностью природы приходится объяснять бесплодность или плодородие ума человеческого в известные времена! Нам кажется, что в истории народов, в законах, в учреждениях и в различных условиях социального порядка можно найти более удовлетворительные объяснения, чем те, которые предлагает Балльи. Мы заметим только, не останавливаясь на этом пункте, что тут обнаружилось непродолжительное усыпление критического духа писателя, которого мы любим и которому удивляемся. Equidem bonus dormitat Homerus!

Расскажем вкратце о некоторых ученых, разделяющих нас от Клавдия Птоломея.

Клавдий Птоломей в Александрийской обсерватории. Гравюра XIX в.

Гемин, живший немного спустя после Иппарха, был составителем начальных руководств. Он ограничивался объяснением открытого или изобретенного другими. Его жизнь была, однако, небесполезна. Появление высших гениев приготавливается образованием социальных масс, а для развития образованности масс необходимы пропагандисты, популяризаторы. Гемин сделал общедоступными открытия Иппарха.

Гемин сам имел весьма правильное понятие относительно звезд:

«Высшая