Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

Итак, Птоломей полагал, что вокруг неподвижной Земли, как вокруг центра, обращаются планеты в следующем порядке по расстоянию: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн. Все объяснения движения планет, приводимые Птоломеем, основаны на этой гипотезе.

Но эта система, столь противная природе вещей, должна была представлять множество затруднений в своем практическом приложении; она на каждом шагу порождала затруднения в объяснении движения великих небесных тел.

Видимое движение планет по отношению к Земле представляло Птоломею затруднения, которые ему удавалось устранить или победить только при помощи новых гипотез, в высшей степени неудобных. Ему казалось, что Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн то идут прямо впереди Земли, то останавливаются, то отстают. Как объяснить все эти явления? Для этого требовалось усложнить систему, на первый взгляд, столь простую. И система, по-видимому, столь привлекательная, в приложении является необычайно шаткой. Птоломей принужден был принять, что каждая планета отдельно описывает небольшой круг в пространстве и что затем все эти малые круги, увлекая за собою каждый свою планету, описывают сами круги концентрические или эксцентрические относительно Земли. Комбинацией движения этих кругов вокруг Земли он объясняет последовательные аспекты каждой планеты относительно земли.

Рассматривая этот астрономический моток (столь трудно распутывающийся), король кастильский Альфонс X, прозванный Альфонсом Ученым, вскричал однажды: «Если б Бог посоветовался со мною, когда создавал свет, то я мог бы подать ему несколько добрых советов».

На эту остроту посмотрели как на нечестивые слова, и король-астроном едва не поплатился за нее короной. Но она собственно относилась к Птоломею, сотворившему такую путаницу.

Современники и комментаторы Птоломея провозгласили его систему удивительной, чудной, божественной. Она была принята всеми. Она просуществовала долгий ряд веков и только по временам была видоизменяема, согласно слишком очевидным требованиям астрономических фактов. От скольких бы затруднений и трудов избавил Птоломей своих последователей, как бы он подвинул астрономию, если б у него хватило смелости и здравого смысла принять систему халдеев, систему Пифагора, Платона, Иппарха и Аристарха Самосского, которую Коперник только воскресил и тем обессмертил свое имя!

Птоломей принимал открытое Иппархом движение звезд по долготе. Он менее Иппарха приближался к истине, потому что предполагал, что это движение равно градусу в сто лет. Эта ошибка произвела другую, только обратную, при определении года. Птоломей считал долготу тропического года (в 365 дней 5 часов 55 минут) на шесть минут больше, чем следует.

В вычислении затмений Птоломей оказывается точным наблюдателем и хорошим геометром, но он только повторяет Иппарха и сознается в этом, потому что постоянно ссылается на него. Относительно других частей астрономии он порой говорит о сделанных Иппархом наблюдениях, поверенных им по его словам, причем получались иные результаты, без сомнения, потому, что он ошибался в вычислениях. В самом деле, его упрекают за множество ошибок в вычислении.

Теперь приступим к частному рассмотрению знаменитого сочинения под заглавием Математический синтаксис или Альмагест.

В частностях весьма трудно различить, что в Альмагесте принадлежит собственно Птоломею, от того, что принадлежит его предшественникам, из которых некоторые были более искусными, чем он, астрономами. Он сам, без сомнения, сделал немного наблюдений, хотя, вероятно, сделал несколько хороших.

Его упрекают за то, что он не старался точно передать все те, которые были найдены им в сочинениях предшественников.

«В конце концов, – говорит Деламбр, – мы за многое обязаны Птоломею. Не очень вероятно, что он нарочно уничтожил все сделанные Иппархом наблюдения; они могли затеряться по небрежности исключительных поклонников Птоломея; вернее, что без Альмагеста мы бы меньше ушли вперед; вероятно, что у нас не было бы Коперника, а следовательно, и Ньютона. Птоломей не был великим астрономом, потому что он ничего не наблюдал и не передал нам ни одного наблюдения, которому можно бы оказать хотя малейшее доверие; он работал только для собственной славы и для большинства. Но он был трудолюбивый ученый, хороший математик. Он собрал в одно целое учение то, что было рассеяно в отдельных сочинениях его предшественников»[183].

Деламбр, один из величайших астрономов, появившихся в начале нашего века, посвящает почти весь второй том своей Истории древней астрономии обзору сочинений Птоломея и Комментария Феона, комментария, который он считает за важнейшее и любопытнейшее сочинение, оставшееся от астрономии греков, и за последнее сочинение, вышедшее из Александрийской школы. Этот том Деламбра есть памятник терпения, эрудиции и таланта с математической точки зрения. Автор хотел в полном и методическом трактате собрать все сведения греков по части астрономии и представить в самом естественном порядке все, заключающееся в сочинениях, оставшихся нам от этих астрономов. Он поставил себе задачей объяснить их методы, их способы вычисления и все теоремы, для того чтоб быть в состоянии переделать и проверить во всей подробности длинные вычисления, встречающиеся особенно у Птоломея. Вследствие этого, Деламбр говорит в первой главе Об арифметике греков; во второй О построении таблиц хорд; в третьей О прямолинейной тригонометрии; в четвертой О сферической тригонометрии. Подле способов и формул древней тригонометрии он всегда приводит более удобные формулы и способы новейшей тригонометрии. Наконец, он доходит до Математического синтаксиса (Альмагест).

«Вся астрономия греков, – говорит Деламбр, – целиком заключается в Математическом синтаксисе Птоломея. Без подробностей, изложенных нами насчет арифметики и тригонометрии, нам было бы невозможно понять, как Птоломей мог выполнить столь долгие и столь сложные вычисления, которые он обременяет вдобавок распространениями, часто совершенно бесполезными»[184].

Если б мы последовали за Деламбром в его ученых объяснениях тринадцати книг Альмагеста, то написали бы целый трактат о приложении математики к астрономии. Мы должны были в предыдущих строках ограничиться изложением общего понятия системы Птоломея и его Альмагеста.

Монтукля называет Оптику Птоломея самым полным и самым обширным трактатом, какой существовал у древних об этом предмете. Он прибавляет, что она не дошла до нас, но что «некоторые авторы передали нам весьма замечательные черты из нее»[185]. Он указывает относительно астрономических преломлений на открытия Рожера Бэкона и араба Альгазена, «которого справедливо подозревают, хотя он и защищается против этого, что он взял всю свою оптику у Птоломея», и это ради доказательства, что новейшие воспользовались его открытием в оптике.

Деламбр, при помощи сравнения между Оптикой Птоломея и сочинениями по этому предмету, приписываемыми Эвклиду, Альгазену, Вителлиону, доказывает, что Монтукля ошибается в слишком выгодном мнении, которое он выражает о Птоломее. Сам же Деламбр полагает, что физика Птоломея гораздо ошибочнее Альгазеновой. Было бы излишним входить в разбор этого спорного пункта.

Другое сочинение Птоломея называется Планисфера.