Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

механика и т. п. Истинная Александрийская школа, по-нашему, есть та, в которой исследования, более или менее ограниченные, смотря по времени, продолжались по энциклопедическому методу древних. Стало быть, она обнимает пространство от семи до восьми веков. Что же касается тех мнимых философских учений от второго до шестого века по Р.Х., о которых писали ученики Кузена, то они по отношению к учениям истинной Александрийской школы то же, что у нас в семнадцатом столетии были мистические бредни янсенитов и бредни восторженных мечтателей и чудотворцев всех времен и стран по отношению к искусствам и точным наукам.

Жюль Симон, писатель, равно уважаемый за благородство характера и за свои редкие таланты, в своей Истории Александрийской школы, говорит:

«Философская школа, последовавшая за Александрийским музеем, если не по своему официальному значению, то, по крайности, по своему влиянию, предприняла собрать в один пучок все верования греческого, римского и восточного мира; соединить их в одно учение, поставить под покровительство всех воспоминаний, и даже, надо признаться, всех таинств и всех суеверных ужасов»[189].

Какое понятие можно вывести из этого об Александрийской школе, кроме понятия о мрачном хаосе? И в самом деле, она и есть ничто иное. Прочтите два тома Жюля Симона и три тома Э. Вашеро – и тщетно вы будете стараться понять учение, которое излагали эти писатели. Это все равно, что захватить руками тонкий пар или разреженный газ. Вы от гностиков переходите к неоплатоникам; от теории единицы – к космологии. Вы читаете со всевозможным вниманием психологию Плотина. Напрасно вы следите за этим философом в его теории сущности души, в исчислении и анализе душевных способностей; и от всего этого в вашей голове не останется никакого сведения, никакого впечатления, которое можно бы передать словами.

Существование какой-либо силы познается только из действий, производимых ею. Но всякая сила есть первичная причина, природа которой никогда не поддается нашему исследованию и тайна которой принадлежит только Богу. В механике невозможно было бы оценить и измерить напряжение и различные способы действия какой-нибудь силы без пособия машин, при помощи которых ее прилагают таким образом, что эта сила делается ощущаемой и, так сказать, видимой по своим действиям. То же надо сказать и о душе. Душа, какова бы ни была ее природа, действует на внешний мир, и внешний мир действует на нее при посредстве различных органов, которые связаны между собою условиями самой совершенной гармонии в одно совершенно целое. Но уединенные от этих органов и рассматриваемые независимо от внешнего мира, что такое способности души? Этого мы никогда не узнаем.

Боссюэт вполне чувствовал это затруднение. И поэтому он начинает свой трактат О познании Бога и самого себя кратким обзором физиологии человека. В то время как он работал над этим кратким обзором, он каждый день проводил несколько часов в анатомическом кабинете Дюверне.

Когда Гиппократ, будучи призван абдеритами, явился к Демокриту, которого полагали безумным, он нашел его, как мы уже рассказывали, рассекающим мозги животных. Убежденный, что для изучения проявлений духа нужно сперва изучить орудия, которые связаны с душевными проявлениями, и исследовать тайны чувствительности, рассмотреть органы, при посредстве которых она проявляется, Демокрит хотел изучить анатомическое строение мозга, для того чтобы от действий перейти к причине. Наши новейшие философы не следовали этому примеру, поданному древним мудрецом. Они стали изучать душу человеческую, не имея других средств наблюдения, кроме самой же души. Они закрыли глаза на внешний мир и хотят узнать бессмертную часть человека, не исследовав органических элементов. Они подобны в этом человеку, который захотел бы идти во тьме без проводника и светоча.

Точно так же делают великую ошибку, называя философами людей, которые в древности или в новые времена исключительно занимались изучением психологии, не связывая ее ни с одной из точных или естественных наук. Видеть в психологии всю философию то же, что принимать географию, грамматику или геометрию за философию. Психология у древних была только элементом, частью философии.

С этой точки зрения мы не задумаемся лишить титула философов этих выродившихся преемников греческих школ, которые бредили в Александрийской школе после Птоломея и его последователей. Если размыслить о том, что древние разумели под именем философии, то почувствуешь, что этот сбор туманных мнений, гипотез, не имеющих никакой связи с действительным миром, эта путаница рассуждений, основанных на произвольных различиях и абстрактных мыслях, дурно определенных, этот хаос, занимавший головы последних александрийцев, не достоин сравнения с философией Аристотеля, Феофраста и Платона. Во времена Аристотеля чистая психология, совершенно уединенная от рассмотрения органов и внешнего мира, преподаваемая людьми, не знакомыми с естественными науками и науками физико-математическими, повела бы к тому, что ее автора причислили бы не к философам, а к числу софистов и мечтателей. В самой Александрии, начиная со второго века до нашествия арабов, серьезно придавали имя философов только писателям и преподавателям, делавшим свои исследования по энциклопедической методе древних.

Если мы будем стараться понять мнимые начала философии, приписываемые учениками Кузена Александрийской школе, то увидим в них доказательство справедливости нашей критики. Возьмем, например, Историю Александрийской школы Вашеро, сочинение в трех томах, увенчанное институтом в 1845 г.

«Три восточные школы, – говорит Вашеро, – процветали в Александрии в то время, когда там преподавал Аммоний: гностики, еврейская школа Филона и школа александрийских Отцов Церкви»[190].

Что такое были гностики?

«Гнозис, – говорит Вашеро, – не был ни учением, ни рядом аналогических доктрин, которые можно бы отнести к такому-то учителю или к такой-то школе: это было собрание весьма различных доктрин, не зависимых по большей части одна от других и которые произошли почти одновременно в великих странах Востока»[191].

Если б профессор физики или географии делал подобные определения своим ученикам, то скольким насмешкам подвергся бы он?[192]

В чем заключалось учение Аммония?

«Общий характер и цель учения Аммония указаны Гиероклисом. Аммоний, первый привязавшись с энтузиазмом к тому, что есть истинного в философии, и возвышаясь над ходячими мнениями, сделавшими философию предметом, достойным презрения, понял хорошо учение Платона и Аристотеля и соединил их в одном духе».

Теперь мы знаем, что такое философия Аммония, «который возвышался над ходячими мнениями»!

Теперь, зная, в чем заключалось учение Аммония, не хотите ли познакомиться с школой Филона?

«Дело школы Аристобула и Филона, – говорит Вашеро, – состояло в слиянии еврейской мудрости с греческой философией»[193].

И далее:

«Слово, высший образец творения, уже не есть творческая сила; оно есть принцип сущности, а не жизни существ. Отсюда необходимость четвертого принципа, который есть демиург. Итак, следующие четыре принципа