Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

На взгляд Вашеро и других эклектиков, один из главнейших философов Александрийской школы – Плотин. Плотин и его учение занимают около половины первого тома сочинения Вашеро.

«Когда Плотин размышлял, – говорит Вашеро, – то мысль в таком обилии и с такой силою исходила из его ума, что он писал свое сочинение сразу, точно переписывал с книги свои мысли. Особенно он был прекрасен, когда он говорил. Тогда разум, казалось, исходил из глубины его души, отражался на его лице и освещал его своими божественными лучами. Вдохновение лилось с его чела, как небесная роса»[195].

Но какие плоды можно было извлечь из его уроков? Вашеро так говорит об этом:

«Мысль Плотина то абстрактна, как теория Аристотеля, то блестяща и оживлена, как рассказ Платона; поочередно суха и преизобильна, стремительна и неловка, всегда сильна, сжата и существенна. Его стиль есть образ души; он темен, тяжел, неправлен, преисполнен формул, но ослепителен метафорами, полон жизни и движения»[196].

Аристотелю, Феофрасту и Платону вряд ли такая похвала была бы по сердцу.

Жюль Симон пишет о том же мечтателе: «Плотин краснел о том, что у него есть тело»[197].

В Шарантоне есть жертвы спиритизма и вертящихся столов, которые выражаются подобным же образом; но их никто не называет философами.

Плотин много читал Платона. Увлекшись планом его государства, он хотел, говорят, осуществить его. Он предлагал даже, по Жюль Симону, императору Гардиану восстановить один древний город Кампании, назвать его Платонополисом и населить его философами[198]. Он, кроме того, изучал астрономию, арифметику, геометрию, музыку, механику. Он читал Аристотеля и его комментаторов. Это был человек образованный, но которого слишком возбужденное воображение увлечено было в безграничную метафизику.

Один из александрийцев, приведший в порядок сочинения Плотина, разделил их на шесть эннеад, и каждую эннеаду подразделил на девять книг. Философия Плотина начинается психологией, ификой (этикой), физикой и оканчивается теологией. Почти все это ускользает от серьезного разбора.

Считаем, что предыдущего достаточно, чтобы извинить нас за умолчание об этом длинном ряде мнимых философов, бредни которых наполняют три тома Истории Александрийской школы г. Вашеро. Держась заданной цели, мы ограничимся тем, что упомянем о нескольких ученых, которые в последние времена великой египетской школы, тогда значительно упавшей, посвящали себя изучению природы.

Из этого числа был Прокл.

Имя Прокла упоминается между математиками и астрономами, потому что в своих исследованиях он старался обнять совокупность человеческих знаний, согласно методу древних. Историки, ученики Кузена, причисляют Прокла не к астрономам, геометрам или физикам, но к богословам:

«Между дошедшими до нас сочинениями Прокла, – говорит Жюль Симон, – самые важные суть: Основы теологии, Теология по Платону, Комментарий на Тимея и Комментарий на Парменида».

«Его метод тот же, что у Плотина; но у Плотина он свободней, смелей, у Прокла правильнее и ученее, и т. д.»[199].

Мы присваиваем точным наукам по крайности часть этого ученого.

Прокл родился в Византии в 412 г. Он несколько следовал в своих изысканиях энциклопедической методе древних. Но он недостаточно держался ее, чтобы отделиться от этой толпы мечтателей, иллюминатов, мистиков-теологов, которых мнимые учения, по Вашеро, Жюль Симону, Маттеру и Бартелеми Сент-Илеру, составляют философию Александрийской школы.

Прокл расстроил себе нервы строгим воздержанием. Пост, бдение и продолжительная работа произвели в нем одну из тех болезней, которые поражают нервную систему, возбуждают воображение и мешают правильным отправлениям разума.

По Дидро, «это был самый сумасшедший из всех александрийцев»[200]. По Жюль Симону, «Прокл еще более эклектик, чем другие все александрийцы»[201]. Мы держимся мнения Дидро.

Итак, все эти мнимые философы не имели ничего общего с египетскими школами, которые вышли из Музея. В этих школах, как в Александрийском музее, продолжали читать публичные лекции, и это-то и была истинная Александрийская школа. Правда, из них выходили только толковники, писатели сокращенных руководств, глоссаторы. Но все-таки лучше было объяснять и толковать Эвклида, Архимеда, Иппарха и Птоломея, чем блуждать с гностиками, с иллюминатами и вдохновенными. Если во время вторжения арабов книги были брошены в огонь и ученые Музея умерщвлены в своих креслах, то, может быть, было бы справедливее обвинять в этом не арабов-победителей, а фанатических мечтателей и нетерпимых теологов, занимавших тогда академические кресла в Александрии.

Прокл много изучал, но изучал уже в то время, когда все было в упадке. Он написал довольно много ученых сочинений. Его книга о Шаре, по Деламбру, только буквальная копия нескольких глав Гемина. Его Hipotyposis astronomicarum positionum – сочинение более значительное. Он изложил в нем различные явления, которые привлекли внимание астрономов, и он приписывает пифагорейцам первую мысль об эксцентриках и эпициклах. Он употребляет слово эклиптика. Он описывает различные приборы. Он показывает, как начертить меридиан при помощи соответствующих теней, и т. д. Есть еще в рукописи его комментарий на Гармоники Птоломея.

В другом комментарии на первую книгу Эвклида Прокл говорит, как в то время разделялась астрономия, или астрология. Гномика была первой частью; предметом ее было разделение часов и установление указателя солнечных часов. Второй частью была Метеороскопика; она содержала различные теоремы относительно звезд, разности их высот, их аспектов и т. д. Наконец, Диоптрика составляла третью часть; она излагала, как определять при помощи приборов расстояния Солнца, Луны и других планет и т. д. Прокл объясняет учение Птоломея насчет параллаксов, затмений, планетных орбит.

Нельзя писать истории последнего периода Александрийской школы, не говоря о Паппе, ученом математике, жившем в конце четвертого века нашей эры.

О Паппе с великим почтением упоминают геометры и астрономы. Он комментировал Птоломея, а также трактат Аристарха под заглавием De Magnitudinibus et distantiis solis et lunae. Из этого видно, замечает Балльи, говоря о Паппе, что в Александрийской школе были только комментаторы. Но Паппа следует выделить из общей толпы: он оказал существенную услугу науке, написав свои Математические сборники, драгоценный остаток древности, где находятся, по словам Балльи, «изобретения и даже дух древних геометров».

Математические сборники состояли из восьми книг. К несчастью, две первые потеряны, до нас дошли только шесть. В этом сочинении, очень важном с точки зрения истории математики, Папп сохранил для нас по всем частям древней геометрии леммы, теоремы, изыскания, которые без него погибли бы для потомства. У него также находятся сведения о множестве сочинений, большая часть которых уже не существует. В восьмой своей книге он приводит драгоценные данные по механике древних. У Паппа же находится двадцать девять следствий, при помощи которых один