Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Ответом стал залп причудливой стрекотни; чернокожий явно ожидал, что его убьют.

– Нет, нет, – запротестовал Эбенезер.

– Заклинаю вас, сэр, не делайте этого! – сказал Бертран. – Подлец набросится на вас, едва освободится! По-вашему, эти варвары имеют понятие о благодарности?

Поэт пожал плечами.

– Возможно, они знают о ней не меньше некоторых. Разве его, как нас, не бросили умирать в море, и он не добрался до берега, напрягая все свои силы? Я-Поэт-Лауреат-Мэриленда, – объявил он чернокожему, – я-не-причиню-тебе вреда. – В качестве иллюстрации Эбенезер замахнулся палкой, как бы желая ударить, но вместо этого переломил её о колено и отшвырнул, мотая головой с улыбкой. Указав на себя и Бертрана, он сердечно обнял лакея за плечи и произнёс: – Мы-с-этим-человеком-друзья. Ты, – он поочерёдно указал на всех троих, – тоже-будешь-нам-другом.

Мужчина выглядел по-прежнему перепуганным, но теперь в его взгляде проступило, скорее, подозрение, нежели ужас. Он заскулил, когда Эбенезер силком принялся развязывать ему руки, а Бертран, по настоянию хозяина и нехотя, занялся верёвками на ногах.

Поэт потрепал его по плечу:

– Не бойся, дружок.

Над узлами пришлось потрудиться, так как те разбухли от воды и туго затянулись стараниями пленника вырваться на свободу.

– Кто, по-вашему, его связал? – спросил Бертран. – Я думаю, это то самое «человеческое жертвоприношение», о котором вы рассказывали – что жители золотых городов используют его вместо денег по Субботам.

– Вполне возможно, – согласился Эбенезер. – Должно быть, его пленители поистине умные люди, а не простые дикари, иначе им было бы нипочём не сплести такую прочную, с такими петлями верёвку. Наверное, они везли его на заклание, когда он сбежал, а может, его приуготовили какому-нибудь морскому божеству. Будь прокляты эти узлы!

– Во всяком случае, – сказал Бертран, – им вряд ли понравится, что мы его освободили. Это всё равно что украсть из церковной кружки.

– Им незачем знать об этом. К тому же мы их законные боги, разве нет? Как поступать с подношениями – наше личное дело.

Последнее поэт, разумеется, сказал в шутку. Они распустили оставшиеся узлы и отступили на несколько шагов безопасности ради, не будучи уверены в действиях пленника.

– Побежим в разные стороны, – сказал Эбенезер. – Когда он погонится за мной, ты будет преследовать его сзади.

Чернокожий, всё ещё настороженно озираясь, стряхнул ослабленные путы и с трудом поднялся на ноги. Затем, словно осознав, что свободен, потянулся, широко оскалился, воздел руки к солнцу и произнёс короткую речь, украсив обращение жестами в сторону спасителей.

– Посмотрите, какой здоровенный! – подивился Бертран. – Даже Боабдиль ему не чета!

При упоминании Мавра Эбенезер нахмурился.

– Похоже, теперь он обращается к солнцу – наверное, с благодарственной молитвой.

– Вот жеребец-то!

Затем, к неудовольствию обоих, негр кончил говорить и повернулся к ним лицом, даже шагнул.

– Бежим! – крикнул Бертран.

Но никакого насилия не последовало; вместо этого чернокожий пал ниц у их ног и, бормоча благоговейно, поочерёдно обнял лодыжки обоим; не встал он и когда покончил с делом – остался на коленях, уткнувшись лбом в песок.

– Святый Боже, сэр! Что это значит?

– Наверняка не скажу, – ответствовал Эбенезер, – но мне кажется, что ты получаешь желаемое: сие создание простилось с солнцем и приняло нас за своих богов.

– Чёрт побери, – тревожно промолвил лакей. – Мы не просили об этом! Чего же, во имя всего святого, он захочет от нас?

– Кто знает? – ответил поэт. – Я ещё никогда не был богом. Мы даровали ему жизнь, и теперь он наш – можно благословлять, можно лупцевать, так я думаю. – Эбенезер вздохнул. – В любом случае, давай-ка велим ему встать, пока не разболелась спина: никакие боги не заставляют людей стоять на коленях вечно.

Глава 17. Лауреат встречается с Королём Анакостина и узнает истинное название своего океанического острова

– Понятно одно, – сказал Эбенезер, когда они возобновили исследование побережья, – мы должны требовать послушания от этого малого, коль скоро мы его божества. Во-первых, это очевиднейшее свойство богов, а кроме того – самая безопасная политика: он может прикончить нас обоих, если узнает, что мы смертны.

Они подняли чернокожего и заставили промыть раны, которые, к счастью, оказались не более чем порезами от ракушек, а в придачу одарили мягкими крабами – холодными и грязными от того, что лежали в карманах, но тем не менее съедобными – и постояли, пока он с оными управлялся. Их щедрость спровоцировала очередной приступ благодарности с простиранием, признав которую, они какое-то время просидели подле него на корточках в попытках наладить беседу при помощи слов, жестов и рисования палочками. Эбенезер поинтересовался: как называется остров? Как зовут его самого? Где его селение? Кто связал ему руки-ноги и бросил в море? И за что? А Бертран, не желая, чтобы его обскакали, добавил собственные вопросы: как далеко от места, где они сидят, находится первый золотой город? Какие есть ложные боги у горожан, и каковы их леди – тёмные или светлые?

Но хотя чернокожий слушал их вопросы с благоговейным вниманием, его глаза выражали больше любви, чем понимания; всё, чего они добились, так это вызнали имя, которое происходило, несомненно, из языка абсолютно не цивилизованного и звучало для Эбенезера всякий раз по-разному, как то: «Дрепунктер», «Дрейпунктер», «Дрекпэхтер», «Дрогпешур», «Друапактюр», «Дрюпегр», «Дрешпортюр» и даже «Деспартидор», а для Бертрана неизменно – «Дыропахарь». Если на то пошло, возможно, это было вообще не его имя, а какой-то дикарский призыв к отправлению культа, ибо всякий раз, когда Эбенезер и Бертран произносили сие слово, негр совершал коленопреклонение.

– Как с ним поступим? – спросил лакей. – Свои дела его ничуть не волнуют.

– Значит, быть посему, – ответил поэт. – Тогда пусть поможет с нашими. Подданного делает подданным готовность получать приказы, а властелина властелином – готовность их отдавать. К тому же если мы хорошенько его займём, он не задумает никакого лиходейства.

В результате они порешили позволить чёрному исполину сопровождать их в качестве собирателя пищи и хвороста, повара и подручного вообще во всём; говоря откровенно, у них и не было выбора, ибо тот явно не собирался уходить, а если бы осерчал, то в полминуты уничтожил бы обоих. Троица вновь устремилась на север: Эбенезер и Бертран впереди, а Дыропахарь – на почтительном расстоянии сзади. Час или больше они брели по гальке, мягкому песку и пластам красной, голубой и яично-белой глины, причём слева неизменно высилась крутая, неповреждённая скала, а справа простирался до странного спокойный океан; Бертран за каждым поворотом ожидал увидеть золотой город, но там неизменно оказывалась лишь маленькая бухта или другая извилина береговой линии, которая в целом