Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

под названием «рокахомини»[180], коих у короля имелся полный кувшин. Рану Куассапелага рассекли его собственным ножом, выпустили гной, дочиста промыли и перевязали с неким декохтом, который негр сварил из разных трав и корешков – их он собрал в лесу, пока жарились кролики. Действом были впечатлены даже дикари: мальчишки ощупывали свои шишки больше с трепетом, чем с негодованием, а мрачный взгляд Куассапелага просветлел.

– Если англичане неподалёку, я бы взглянул на них, пока не стемнело, – объявил Лауреат.

Когда Куассапелаг ответил, что те находятся милях в трёх, поэт повторил указания негру, который, преклонив колени, как делал всегда при звуке своего имени, слёзно смирился с разлукой.

– Если окажется, что это пираты или разбойники, мы сразу вернёмся, – пообещал Эбенезер королю.

– Император англичан не причинит тебе зла, – сказал Куассапелаг, – и за моих сыновей тоже не бойся, он их не знает. Но если не желаешь смерти мне, то никому не называй имени Короля Анакостина и не возвращайся в эту пещеру. Твоя доброта к Куассапелагу не будет забыта. – Он что-то сказал одному из мальчиков на родном языке, и тот принёс из глубины пещеры маленький кожаный свёрток.

– Он хочет показать нам карту Семи Городов! – прошептал Бертран.

– Возьмите, – сказал король и каждому вручил небольшой амулет, вырезанный, похоже, из позвонка крупной рыбины – полый, водянисто-белый костный цилиндр шириной примерно в три четверти дюйма и диаметром в половину того, с мелкими выступами там, где отрезали ребра; почти прозрачный, как это типично для рыбьих костей.

Бертран приуныл. Куассапелаг серьёзно произнёс:

– Кажется, что этого мало за мою жизнь, но Уоррен освободил меня именно за такую штуку.

– Дурак этот Уоррен, – проворчал Бертран.

Король проигнорировал его.

– Носи это на пальце как кольцо, – сказал он Эбенезеру. – Однажды, когда Смерть подступит вплотную, оно сможет её отвести.

Эбенезер тоже был несколько разочарован подарком, грубую резьбу которого нельзя было даже назвать украшением, но принял его вежливо и, поскольку наружный диаметр был слишком велик, а потому неудобен, продел в цилиндр шнурок из сыромятной кожи и повесил под рубашку на шею. Бертран же свой небрежно затолкал в карман штанов. Затем, так как было уже далеко за полдень и на берег от скал пала тень, они сердечно простились с великаном-негром и Куассапелагом, после чего, взяв проводниками мальчишек, поднялись к лесу, откуда двинулись с грехом пополам на северо-запад – медленно из-за босых ног.

– Ты не очень-то рад идти к соотечественникам, – заметил Эбенезер Бертрану.

– Я не очень-то рад идти в пиратское гнездо, когда мы можем с тем же успехом поискать золотые города, – признался лакей. – И сделку с этим варварским королём мы заключили неудачную – обменяли Дыропахаря на пару рыбьих костей.

– Это не сделка и даже не дар, – возразил поэт. – Если он был обязан нам жизнью, то погасил долг, спасая наши.

Но Бертрана было не так легко умаслить.

– Святые угодники, сэр, я говорю безо всякого себялюбия и святотатства, да только лакею редко когда удаётся стать богом! Однако не успел я оценить сие назначение и приступить к делу, как вы отдали моего прихожанина за жалкую пару рыбьих костей! Я, знаете ли, хотел денёк-другой пообожествляться, пока мы не отпустим старину Дыропахаря.

– А я – нет, – ответил Лауреат. – Это должность, от которой я рад избавиться. Мы нашли его беспомощным у моря, а оставили полезным в пещере; он был рабом бога, а стал слугой короля. Чем он займётся потом – его дело. Мы поступили хорошо, снарядив его в странствие – разве сие недостаточно по-божески? К тому же, – заключил Эбенезер, – тебе не пришлось трудиться, как мне, чтобы держать его занятым, иначе ты бы не жаловался; мне было приятно подыскать ему работу. Если мы дойдём до наших золотых городов, то в моём установится республика, а не теократия, и у меня нет ни малейшего желания им править. Вот чему научил меня Дыропахарь.

Бертран улыбнулся.

– Сэр, да ведь вы недолго пробыли господином! По-вашему, я, когда окажусь в моём храме, начну забивать себе голову догмами и декреталиями? Для этого есть разная мелюзга – священники, клерки и вся эта братия. Бог не делает ничего, кроме как сидит и вдыхает благовония, считает деньги и выбирает бабцов.

– Думаю, твое правление на Небесах не затянется, – заметил Эбенезер.

– И не надобно, – огрызнулся лакей.

Спустя какое-то время лес поредел, и за деревьями на западе они увидели немалых размеров поле, на котором аккуратными зелёными рядами росли незнакомые широколистные растения. У Эбенезера ёкнуло в груди.

– Погляди-ка, Бертран! Это не дикарские посевы! – Он придержал одного из проводников и указал на поле. – Как у вас это называется? – спросил поэт громко, словно стремясь наладить общение звучностью. – Какое у этого название? Это англичане посеяли?

Парнишка радостно подхватил слово и закивал:

– Англичане. Англичане. – Затем он пустился в какие-то дополнительные объяснения, в ходе которых Эбенезер услышал слово «табак».

– «Табак?» – вопросил он. – Это табак?

– Как такое возможно? – подивился Бертран.

– В конце концов, тут нет ничего странного, – ответил Лауреат. – Капитан Паунд собирался плыть на широте Азорских островов, которая тянется к Виргиния Кейпс, и на любом клочке суши вдоль этой параллели будет виргинский климат, правильно?

Тогда Бертран пожелал знать, зачем пиратской банде тратить время на земледелие.

– У нас нет доказательств тому, что они пираты, – напомнил Эбенезер. – Они могут с тем же успехом заниматься контрабандой дурмана. Генри Берлингейм рассказывал, как много таких. Или это просто честные плантаторы. Мы же будем надеяться, что так и есть?

На лице Бертрана написалось обратное, но не успел он высказаться, как мальчишки подали знак молчать. Четвёрка крадучись устремилась через последнюю рощу туда, где заканчивался лес, ограниченный берегом реки с севера и вымощенной брёвнами дорогой с запада. Звуки человеческой деятельности донеслись из большого деревянного дома, похожего на склад, явно возведённого белыми людьми. Строение тянулось от мостовой обратно к лесу; по знаку проводников все четверо подкрались к задней стене, откуда с колотящимися сердцами смогли безопасно смотреть вдоль дороги в сторону реки.

– Боже правый! – прошептал Эбенезер.

Доносившийся шум, громыхание и пение, производились несколькими бригадами по трое негров в каждой, которые – босые и обнажённые по пояс – катили по дороге к прибрежной площадке огромные деревянные бочки и распевали по ходу дела. На выступавшей с берега пристани стояла группа простоволосых, необутых мужчин, одетых в выцветшую и драную одежду из шотландской ткани, которые несмотря на обгоревшие на солнцепёке лица и в целом дикую наружность были явно европейского, а не варварского происхождения; они