Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

тянулась прямо на север. Затем, усталые и со стёртыми ногами, они остановились на привал под входом в естественную скальную пещеру, что находился в десяти-двенадцати футах выше. Дикарь, которому Эбенезер доверил неумело изготовленное копьё, коим ловил завтрак, потряс оным и потёр себе живот, тем самым выказывая желание порыскать в поисках обеда; получив разрешение, он, подобно обезьяне, вскарабкался на скалу и исчез.

Бертран проводил его взглядом и вздохнул:

– Скажу я вам, что это последний раз, когда мы видели Дыропахаря, и скатертью дорога.

– Как?! – улыбнулся Эбенезер. – Ты так быстро устал быть Богом?

Лакей признался, что это правда.

– Я лучше сам поработаю, чем поручу это такому страшилищу. Он, может быть, сию минуту замышляет нанизать нас обоих на копьё и зажарить к обеду!

– Вряд ли, – ответил поэт. – Ему нравится нам служить.

– Ах, сэр, кабала никому не нравится! По-вашему, имейся выбор у каждого, остался бы в мире хоть один слуга? Только невезение, сила и нужда заставляют одних прислуживать другим, и вся эта тройка господ – сущее унижение.

– Как же тогда быть с привычкой и природной предрасположенностью? – поддразнил Эбенезер. – Некоторые люди рождаются для служения.

Бертран секунду обдумывал это, после чего сказал:

– Привычка есть не главная причина, но плод суровой необходимости, так? Наши ноги покрылись мозолями и привыкли к пиратским оковам, но нам тем не менее хотелось их сбросить. Что касается этой самой склонности к рабству, то сие – сказочка, придуманная господами, и ни один раб ей не верит.

– Минуту назад ты сам собирался заняться хозяйством, – напомнил Эбенезер, – но не сказал ни слова насчёт того, чтобы им занимался я, хотя именно я предложил забыть наше прежнее положение, поскольку дикая природа не ведает сословий.

Бертран рассмеялся:

– Тогда добавьте к моим узам долг, он господин не менее строгий!

– Назови его лучше благодарностью или любовью, – посоветовал Эбенезер, – и посмотри, как люди радуются неволе! Сей Дыропахарь, как ты его называешь, сам выбрал нынешнее ярмо после того, как мы избавили его от худшего, и он волен покончить с ними и уйти, когда пожелает. Поэтому я не боюсь его, но рассчитываю, что он ещё много нам послужит. – Далее хозяин осведомился у Бертрана, как тот предполагает владычествовать над целым городом, если даже один их общий подданный уже ввергает его в такой ужас.

– Я хочу быть богом, а не королём, – сказал лакей. – Пусть другие отдают и получают приказы или возглавляют и подавляют бунты; я набью мой храм едой и питьём, а потом буду всё утро спать в моей золотой постели! Для компании возьму десять молоденьких жриц, которые будут выслушивать в церкви исповеди и возносить молитвы, да ещё парочку дюжих евнухов, чтоб собирали и стерегли деньги.

– Нерадение и порок!

– А разве вы или кто угодно другой не станете делать то же самое? Кому нужна морока с правлением? Люди жаждут не скипетра, а короны.

– Тот, кто носит одно, должен владеть и вторым, – ответил Эбенезер. – Человек, перед которым склоняются другие, есть ведущая овца в бегущей отаре, ей приходится задавать темп или гибнуть.

– Стало быть, вы будете вашим городом править? – пожелал знать Бертран.

– Да, – ответил Эбенезер. Они сидели бок о бок, привалившись к скале, и лениво глазели на море. – А какое я установлю правление! Это будет антиплатоновская республика.

– Надеюсь, сэр! Зачем вам Папа, если вы сами бог?

– Нет, Бертран. Этот Платон говорил о государстве под властью философов, до которой не допускаются поэты, кроме тех, кто воспевает правительство. Это древняя распря между поэтами и мудрецами.

– Ну, если так, чёрт возьми, – сказал слуга, – то оно мало отличается от Англии или любого другого места; никакой благоразумный король не потерпит нападок со стороны поэта. Зачем лорду Балтимору нанимать вас, если не для восхваления его власти, и почему Джон Куд чинит вам препоны, как не с целью погубить стихотворение? Да это замечательное место, о котором вы толкуете, может быть с тем же успехом и Мэрилендом!

– Ты не понимаешь, – недовольно ответил Эбенезер. – Одно дело – запретить тему стихов, другое – предписывать. В моём городе будут рады философам, пока те не начнут бунтовать, но поэт станет их богом, поэт станет их королём, поэты – всеми советниками: будет «поэтократия»! По-моему, сэр Уильям Давенант[178] имел в виду именно это, когда впустую отплыл править Мэрилендом. Поэт-король, Бертран – вот мысль, достойная обдумывания! И, клянусь, это не глупость: кто лучше читает в людских сердцах – философ или поэт? Кто ближе к гармонии с миром?

Ему было что ещё сказать лакею на сею тему, всё утро варившуюся в его воображении, но внезапно пара дикарей как будто ниоткуда свалилась или выросла перед ними с копьями в руках. То были мальчишки не старше десяти-двенадцати лет, одетые в матшиготе[179] и штаны из оленьих шкур; их кожа казалась не буро-чёрной, как у Дыропахаря, а медно-бурой, цвета скал; чёрные же волосы, ничуть не короткие и курчавые, ниспадали ниже лопаток. Они напустили на себя самый свирепый вид, какой сумели, и нацелили копья в сторону белых. Бертран взвизгнул.

– Боже всемилостивый! – вскричал Эбенезер и вскинул руки, защищая лицо. – Дыропахарь! Где Дыропахарь?!

– Он погубил нас! – провыл слуга. – Подлец нас провёл!

Однако трудно было поверить, что мальчишки спрыгнули со скалы, и маловероятно, чтобы спустились бесшумно, не задев ни камешка. Эбенезеру подумалось, что скорее они прятались в пещере над их головами и ждали случая напасть. Один резко обратился к пленникам на незнакомом языке, жестом приказал встать и ткнул пальцем в сторону зева пещеры.

– Нам лезть наверх? – спросил Эбенезер и в качестве ответа получил укол острием копья в ляжку.

– Скажите им, что мы боги! – взмолился Бертран. – Они съедят нас заживо!

Команду повторили; все четверо вскарабкались по камням до кромки входа. Мальчишки затараторили, будто обращаясь к кому-то внутри, и из темноты ответил голос более зрелый, более спокойный. Пленников заставили войти – согнувшись, так как до потолка было не больше пяти футов. Внутри воняло экскрементами, витали и другие неописуемые запахи. Через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, они узрели взрослого дикаря, который голым возлежал на одеяле, а пол был усеян раковинами, костями и глиняной посудой. Как минимум, отчасти вонь исходила от его правого колена, обмотанного рваным тряпьём. Он приподнялся на локтях, скривился и присмотрелся к пленникам. Затем, к их несказанному удивлению, произнёс:

– Англичане?

– Боже! – ахнул Эбенезер. – Кто же вы такой, сэр, если знаете наш язык?

Дикарь вторично оценил их спутанные волосы, драную