Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

о бухте или заливе, возможно – нескольких; не удавалось определить, где именно закруглялся периметр суши. В глубине же не было видно ничего, кроме череды слойчатых скал, изъеденных морем и выветренных до разных оттенков оранжевого и бурого, а также верхушек деревьев в лесу, что уходил от утёса – корни одних были наполовину обнажены, другие уже рухнули с шестидесяти или ста футов на берег, а песок и солёный воздух отполировали их до оловянного блеска. Если взобраться на эти скалы – какие узришь чудеса?

Эбенезер провёл в море около полугода, но никогда не видел его таким спокойным. Прибоя не было вовсе, только рябь там и тут, да волны высотой меньше пары ладоней. Шагая, он подметил мелкую рыбёшку, сновавшую на мелководье, и стайку морского окуня в нескольких футах от берега. Попадались даже крабы, каких он не видывал; при его приближении они разбегались в стороны; в воде их панцири выглядели оливковыми на фоне жёлтого песка, но те, которые он находил на суше, были поджарены солнцем до красновато-оранжевого оттенка.

«Пошли мне, Господи, сеть!»

За поворотом, чуть поодаль от того места, где они выползли из воды, ему открылось поразительное зрелище: по всей береговой полосе близ линии водорослей и плавника, обозначавшей зону высокого прилива, валялись листы белой бумаги; другие колыхались и перекатывались на морской глади. При мысли, что здесь могут быть люди, к лицу Эбенезера прихлынула кровь, и не вполне от радости… На самом деле он испытал слабое, но неоспоримое, странное облегчение, когда оказалось, что перед ним – история о Хиктопике и Смеющемся Короле Аккомаков, но всё же поэт не мог однозначно сказать, отчего ему полегчало. Он собрал все страницы, какие сумел, хотя чернила размылись до такой степени, что прочитать удавалось лишь отдельные слова; высохнув, бумаги отлично сгодятся для розжига.

Эбенезер отправился с ними назад, лениво размышляя о приключениях Джона Смита. Быть может, его странное удовольствие проистекало из того факта, что и он, как Смит, находился в terra incognita[158]? Или дело было в чём-то ещё? Поэт понадеялся, что они, по крайней мере, не встретят индейцев вроде тех страшных малых, которые гарпунили у берега рыбу, когда Смит наткнулся на них…

– Святые угодники! – вскричал Эбенезер и поцеловал чудотворный журнал.

Час спустя их обед готовился на костре: семь порядочных окуней в полфута длиной после очистки жарились, проткнутые зелёным лавровым вертелом, а на тонком куске сланца, какой можно было найти где угодно вдоль скал – четыре краба, исключительно в качестве эксперимента, в собственном соку. Тех, что были с прочными панцирями, не удавалось пригвоздить, но Бертран в ходе погони за ними обнаружил других – похожих внешне, но с оболочками нежными, что у твоего испанчонка; они кучковались близ берега в морской траве. Не остались и без воды: в десятке мест у подножия скал Эбенезер нашёл природные источники, бившие вроде как сквозь залежи твёрдой глины, откуда потоки стремились к морю по руслам из глины помягче, попадавшимся через каждую сотню-другую шагов. К этим источникам приходилось приближаться с осторожностью, ибо русла были скользкими, а в отдельных местах – предательски зыбкими, как выяснил Эбенезер: там, где поверхность казалась каменистой, иной раз можно было провалиться по колено. Но вода оставалась чистой и вкусной, ибо просачивалась сквозь камень, и до того холодной, что ломило зубы.

Чтобы сполна получить выгоду от солнца, готовили на берегу. Бертран, вновь униженный озарением господина, занимался стряпней; Эбенезер же отдыхал, привалившись спиной к рухнувшему дереву; он довольствовался тем, что жевал тростинку и смотрел на шипящих крабов.

– Как полагаете, где мы находимся? – осведомился лакей, к которому с хорошим настроением вернулось и любопытство.

– Бог весть! – бодро ответил поэт. – Ясно, что это какой-то атлантический остров, и на картах его, возможно, не найти, иначе Паунд вряд ли выбрал бы такое место, чтобы избавиться от нас.

Гипотеза донельзя обрадовала слугу.

– Я слышал, сэр, об Островах Блаженных[159] – старуха Твигг в Сент-Джайлсе любила о них говорить, когда разыгрывалась подагра.

– Отлично помню! – рассмеялся Эбенезер. – Разве не известно мне с колыбели, как она простояла весь путь от Мэриленда, высматривая их?

– Думаете, это они и есть?

– Вполне возможно, чёрт побери, – согласился поэт. – Но океан кишит островами, о которых людям ничего не ведомо. Сколько раз дражайшая Анна и я молили Берлингейма о них рассказать! Гроклант[160], Хеллуланд[161], Стокафикса[162] и прочие!.. Сколько запойных часов я провёл над книгами Дзено Венецианца, Пьетро Мартире д’Ангьера и славного Хаклюйта[163] о странствиях! Даже в Кембридже, где лучше бы мне заниматься другими вещами, я вечера напролёт изучал древние карты и манускрипты. Там, в колледже Магдалины, в старинной «Книге Лисмора»[164] мне довелось обнаружить описание Островов Блаженных, по которым томилась милая старушка Твигг, и я прочёл, как их открыл Святой Брендан. Оттуда же узнал о лесистом острове Маркланд[165], и о Фрисланде[166], и об Икарии[167]. Кто подскажет, как называется этот? Возможно, здесь поднялась из вод Атлантида, или сие – Затонувшая земля Бусс, открытая Фробишером[168]; быть может – Бра, где женщины жестоко страдают, вынашивая детей, или волшебный остров-колыбель Дакули[169], куда они отправляются облегчить роды.

– Мне всё равно, лишь бы дикари не убили, – заключил Бертран. – Я боюсь этого с тех пор, как мы ступили на берег. Вы читали, как негритянки обращаются с мужьями?

– Разделяю твой страх, – признал Эбенезер. – На некоторых островах людей нет; другие, как знаменитая Сибола[170], славится чудесными городами. Третьи похожи на Эстотиленд[171], жители которого искушены во всех искусствах и читают по-латыни; ещё некоторые подобны соседнему Дрогио[172], где, по словам Дзено, дикари поедают своих пленников.

– Молю Небеса, пусть это будет не Дрогио!

– Как поедим, взберёмся на вершину скалы, – заявил Эбенезер. – Может быть, мне удастся назвать остров, если я увижу его целиком. – Поэт пустился объяснять, что хоть местонахождение и размер островов меняется от карты к карте, но в отношении их очертаний меж картографами существует некоторое согласие. – Если, допустим, он имеет форму большого креста, то это, бесспорно, Майда[173]; если крохотный, то несомненно – Танмар[174], о котором говорил Пьетро Мартире. Большой параллелограмм – Антилия[175], поменьше – Сальваджио. По простому прямоугольнику мы узнаем Илла Верде[176], а по пятиугольнику – Рейллу. Если мы откроем, что сей клочок суши совершенно круглый, то нам придётся поискать внутренние особенности: